Введение. Искусство и проблема авторитета
Историю западного искусства обычно описывают как последовательность стилей: Египет, Античность, Средневековье, Ренессанс, Модернизм, Contemporary. Однако за сменой художественных форм можно увидеть более глубокий процесс — изменение отношения культуры к авторитету.
Каждая цивилизация нуждается в системе координат, которая определяет, что считать истинным, прекрасным и достойным изображения. В искусстве такую функцию выполняет канон. Он устанавливает правила изображения, определяет границы допустимого и связывает художника с традицией.
Но канон — это не просто набор художественных предписаний. Он представляет собой символическую инстанцию власти.
Поэтому историю искусства можно прочитать как историю отношений с этой властью.
Здесь неожиданно полезной оказывается концепция Имени Отца Жака Лакана. Под Именем Отца Лакан понимал не реального отца, а символическую функцию закона, которая вводит человека в культуру через систему запретов, правил и различий.
Если перенести эту идею в область искусства, канон предстанет как культурное Имя Отца — источник закона, формы и смысла.
Тогда история западного искусства начинает напоминать историю взросления ребёнка.
Сначала существует безусловное подчинение Отцу.
Затем возникает желание стать похожим на него.
Потом приходит необходимость убить его.
А затем начинается самая сложная часть истории — жизнь после его смерти.
I. Под властью Отца: канон как священный закон
В ранних цивилизациях художник не воспринимал себя как автономного творца.
Египетский мастер не создавал новый художественный язык. Он воспроизводил уже существующий порядок мира. Изображение подчинялось строгим правилам, которые почти не менялись на протяжении тысячелетий.
Современный человек склонен видеть в этом отсутствие свободы. Однако для традиционной культуры свобода не являлась высшей ценностью.
Высшей ценностью был порядок.
Канон обеспечивал связь между человеческим и божественным, временным и вечным. Нарушение канона означало не художественную инновацию, а угрозу космической стабильности.
В психологии развития подобная ситуация соответствует раннему детству.
Ребёнок существует внутри мира, созданного родителями. Он не подвергает правила сомнению, поскольку сами правила образуют структуру его реальности.
Отец здесь не является одним из возможных авторитетов.
Он и есть авторитет.
Точно так же и канон в древнем искусстве выступает не как мнение, а как закон бытия.
Художник ещё не обладает собственной субъективностью в современном смысле слова.
Он говорит голосом традиции.
II. Стать Отцом: классическая эпоха и идеал мастерства
Античность впервые меняет характер отношений с каноном.
Закон сохраняет свой авторитет, но перестаёт быть исключительно внешним предписанием. Теперь его необходимо освоить.
Греческий скульптор не просто копирует образец. Он стремится достичь совершенства внутри существующего порядка.
Появляется идея мастерства.
Художник получает возможность проявлять индивидуальность, не разрушая традицию.
Это напоминает следующий этап взросления.
Ребёнок начинает видеть в отце не только источник власти, но и образец, с которым можно идентифицироваться.
Он хочет не просто подчиняться.
Он хочет стать таким же.
Возникает соревнование с авторитетом.
Желание доказать собственную компетентность.
Желание однажды занять место отца.
Именно поэтому классическое искусство оказывается столь одержимо совершенством. Оно стремится не отменить закон, а воплотить его наиболее полно.
Величие античности и Ренессанса заключается не в свободе от канона, а в способности превратить канон в инструмент творческого развития.
Здесь искусство ещё верит, что истина, красота и порядок существуют.
Вопрос состоит лишь в том, насколько близко человек способен к ним приблизиться.
III. Убийство Отца: авангард как культурная сепарация
Конец XIX и начало XX века становятся моментом великого восстания.
Впервые за историю Запада канон начинает восприниматься не как источник порядка, а как препятствие.
Импрессионисты отвергают академическую живопись.
Кубисты разрушают перспективу.
Супрематисты отказываются от предметного мира.
Дадаисты высмеивают само понятие искусства.
Практически каждое модернистское направление строится вокруг одного жеста:
«Нет».
Нет академии.
Нет традиции.
Нет красоты.
Нет сюжета.
Нет обязательных правил.
С точки зрения психологии это классическая логика сепарации.
Чтобы стать собой, подросток должен отвергнуть родительский авторитет.
Он обязан доказать, что способен существовать без него.
Поэтому авангард является не столько художественным движением, сколько грандиозным актом культурного взросления.
Однако психоанализ позволяет увидеть здесь важный парадокс.
Подросток, который постоянно борется с отцом, всё ещё зависит от него.
Его идентичность строится через отрицание.
Он говорит: «Я не такой, как ты».
Но именно отец продолжает определять его поведение.
Точно так же и авангард остаётся привязанным к канону.
Он разрушает его, но не может перестать о нём думать.
Он существует благодаря сопротивлению.
В этом смысле модернизм становится символическим убийством Отца.
Но убийство — ещё не зрелость.
Это лишь момент разрыва.
IV. После убийства Отца: contemporary как затянувшийся подростковый возраст
Обычно современное искусство интерпретируют как триумф свободы.
Канон разрушен.
Единый авторитет исчез.
Художник может использовать любые материалы, любые формы и любые культурные коды.
Но возникает неудобный вопрос.
Что появилось на месте разрушенного канона?
Модернизм обещал освобождение.
Однако освобождение не тождественно взрослению.
После убийства Отца культура обнаружила себя в мире без общего закона.
Сегодня практически невозможно назвать универсальный художественный критерий.
Невозможно указать на общепринятый идеал красоты.
Невозможно определить обязательный набор профессиональных требований.
Невозможно провести чёткую границу между искусством и неискусством.
С одной стороны, это максимальная свобода.
С другой стороны, это ситуация радикальной неопределённости.
Если авангард воевал с каноном, то contemporary существует уже после победы.
Но победитель неожиданно обнаруживает, что исчезновение врага не решает вопрос о смысле собственного существования.
Поэтому современное искусство нередко производит впечатление бесконечного продления подросткового бунта.
Оно продолжает разоблачать.
Продолжает деконструировать.
Продолжает критиковать.
Продолжает отрицать.
Но всё реже предлагает новые универсальные основания.
Современный художник получил свободу от всех правил, но одновременно потерял ясный ответ на вопрос, ради чего вообще создаётся искусство.
Лакан говорил, что человек нуждается в символическом порядке не потому, что любит ограничения, а потому, что без них желание становится хаотичным.
Возможно, это справедливо и для искусства.
Убив Отца, оно освободилось от власти.
Но вместе с властью исчезла и точка ориентации.
Заключение. В ожидании нового канона
Если смотреть на историю искусства через психоаналитическую оптику, она оказывается не историей прогресса, а историей взросления.
Египет и сакральные культуры живут под властью Отца.
Античность и классика стремятся стать похожими на Отца.
Модернизм убивает Отца.
Contemporary пытается жить после его смерти.
Однако финал этой истории остаётся открытым.
Возможно, современное искусство действительно достигло зрелой свободы.
Но возможно и другое.
Возможно, оно всё ещё находится в переходном состоянии между разрушением старого закона и появлением нового.
Тогда главный вопрос XXI века состоит не в том, как окончательно освободиться от канона.
Главный вопрос состоит в том, способен ли Запад создать новый символический порядок, который будет обладать такой же организующей силой, какой когда-то обладали античный идеал, религиозная традиция или классический канон.
Иными словами, история искусства может оказаться ещё не завершённой драмой взросления.