Почему то, как Иисус говорит о спасении, удивительно отличается от того, как его часто объясняют в церквях
Несколько дней назад я написал статью о том, как моя дочь приняла Иисуса.
Статья не казалась мне особенно спорной. По крайней мере, я сам так не думал.
Будем рады если вы подпишитесь на наш телеграм канал
Я просто размышлял о том, что когда молодёжный лидер написал мне сообщение и сказал, что моя дочь «приняла Иисуса как своего личного Господа и Спасителя», моей первой мыслью было не то, что она вдруг стала Божьим ребёнком.
Моя первая мысль была другой: она уже им была.
Это замечание вызвало довольно оживлённую дискуссию в комментариях.
Одна читательница особенно встревожилась. В ответ она привела несколько отрывков из Павла, где говорится, что человечество отчуждено от Бога, мертво во грехе и нуждается в усыновлении в Божью семью. Это были знакомые стихи. Важные стихи. Стихи, которые я сам читал много раз.
Хотите в Китай? Все самое главное за 7 дней: горы Аватара, Великая Китайская стена, Терракотовая армия, небоскрёбы Шанхая и древние храмы. Маркетплейс авторских туров Clubok.Travel предлагает эксклюзивные авторские туры с русскоязычным гидом, продуманной программой от проверенных организаторов. Расширенная медицинская страховка в подарок. После тура вы бесплатно получите фотокнигу и видеоролик о вашем путешествии.
Тур в Китай: https://clubok.travel/china?utm_source=dzen&utm_medium=smm
И тогда я задал ей, как мне казалось, довольно простой вопрос:
«А что-нибудь от Иисуса?»
Я не отвергал Павла. Я не отрицал богодухновенность Писания. Я не пытался хитро доказать, что имеют значение только слова, напечатанные в Библии красным. Мне просто было интересно: можно ли показать именно такое понимание спасения на основании учения самого Иисуса?
Ответ оказался неожиданным.
Вместо того чтобы указать на слова Иисуса, мне сказали, что всё Писание вдохновлено Богом. Потом мне объяснили, что сама просьба привести что-то от Иисуса якобы показывает, что я на самом деле не верю Библии. А после ещё нескольких реплик разговор закончился тем, что моя собеседница процитировала место о том, как нужно отряхнуть прах со своих ног и идти дальше.
Если вы не знакомы с этой отсылкой, смысл примерно такой: когда посланник верно передал истину, а слушатели её отвергли, он может спокойно уйти, зная, что исполнил свой долг.
Это очень приятный стих, если вы действительно тот самый посланник. В нём есть что-то удивительно удобное для самоутверждения:
«Я сказал истину.
Ты отказался слушать.
Моя работа здесь окончена.
Мы с Богом удаляемся».
Меня поразило, что мы каким-то образом дошли до этой точки, хотя она так и не ответила на мой первоначальный вопрос.
Я не отказывался слушать.
Я не отвергал Евангелие.
Я не спорил с Писанием.
Я просто спрашивал, учил ли Иисус тому, что она утверждала.
Но к концу разговора роли уже были чётко распределены. Она была смелой носительницей Божьей истины. Я был ожесточённым слушателем, который эту истину отверг. Можно было начинать торжественную церемонию отряхивания праха с ног.
Вся эта история заставила меня задуматься: не произошло ли с христианскими разговорами что-то странное?
Почему вопрос «а что сказал Иисус?» иногда воспринимается не как интерес к истине, а как сопротивление ей?
Вопрос был не о Павле
Самое интересное в том, что я не просил её доказать свою доктрину с помощью Библии.
Она это уже сделала.
Она процитировала несколько мест из Послания к Ефесянам, Послания к Колоссянам и Послания к Галатам. Вопрос был не в том, может ли она найти стихи, которые поддерживают её позицию. Вопрос был в другом: можно ли найти ту же самую позицию в учении Иисуса?
Это не совсем одно и то же.
И прежде чем кто-нибудь начнёт точить свои богословские вилы, скажу прямо: это не статья против Павла.
Я не утверждаю, что Павел был неправ, что его письма нужно игнорировать или что значение имеют только слова Иисуса. Павел был одним из самых влиятельных мыслителей в истории христианства, и Новый Завет был бы неизмеримо беднее без него.
Но Павел — не Иисус.
Эта фраза не должна быть спорной. И всё же почему-то она часто становится спорной.
Павел был апостолом. Иисус был тем, на кого указывали апостолы. Павел писал письма церквям спустя десятилетия после воскресения. Иисус был Учителем, за которым эти церкви пытались следовать. Павел объяснял значение Иисуса. Иисус — тот, кого он объяснял.
Эти различия важны.
Представьте, что кто-то делает заявление о том, во что верил Шекспир. Было бы вполне разумно спросить: а сам Шекспир когда-нибудь говорил что-то, что подтверждает это утверждение? Цитаты более поздних литературных критиков могут усилить аргумент, но они не отвечают на сам вопрос.
Точно так же, если кто-то делает утверждение о спасении, мне не кажется неразумным спросить: учил ли этому Иисус?
И вот здесь начинается самое интересное.
Доктрина, которую защищали в комментариях, звучала так: люди находятся вне Божьей семьи до момента обращения. До спасения мы враги Бога. После спасения становимся Божьими детьми.
Возможно, это допустимое прочтение Павла.
Но где этому учит Иисус?
Не где этому учит Павел.
Не где этому учит систематическое богословие.
Не где этому учит ваша деноминация.
Где этому учит Иисус?
Чем больше я размышляю над этим вопросом в последние годы, тем чаще замечаю: христиане очень часто отвечают на него, говоря о ком-то другом.
Спросите, где Иисус учит вечным сознательным мукам, и люди цитируют Откровение. Спросите, где Иисус учит конкретной теории искупления, и люди цитируют Послание к Римлянам. Спросите, где Иисус учит определённому пониманию обращения, и люди цитируют Послание к Ефесянам.
Повторю: я не говорю, что эти отрывки не имеют значения. Я просто замечаю одну странно распространённую вещь.
Многие христиане с огромной уверенностью заявляют, что Иисус учил тем или иным доктринам, но когда их просят привести доказательства, они сразу обращаются не к Иисусу.
Это не значит, что доктрина автоматически ошибочна.
Но если какое-то убеждение находится в самом центре христианства, разве мы не должны ожидать, что оно будет где-то рядом с центром собственного учения Христа?
Что на самом деле говорит Иисус?
Очевидный ответ на всё это таков: спрашивать, учил ли Иисус какой-то доктрине, имеет смысл только в том случае, если мы готовы услышать ответ.
Так что же Иисус действительно говорит о спасении?
Каждый раз, когда я возвращаюсь к Евангелиям, меня поражает, что Иисус часто описывает людей, далёких от Бога, совсем не так, как многие современные христиане. Он не столько говорит о чужаках, которые пытаются попасть в Божью семью, сколько снова и снова рассказывает истории о том, что уже принадлежит кому-то, но оказалось потерянным.
Пастух ищет потерянную овцу. Женщина переворачивает дом в поисках потерянной монеты. Отец ждёт и высматривает сына, который ушёл далеко от дома.
В каждом случае то, что ищут, уже принадлежит тому, кто ищет. Трагедия не в том, что оно никогда не принадлежало. Трагедия в том, что оно потерялось.
Конечно, притчи — это не систематическое богословие. Иисус не писал доктринальное заявление. Но факт остаётся фактом: именно такие истории были Его любимым способом объяснять Царство Божье и характер Бога. Когда Иисус хотел, чтобы люди поняли, каков Бог, Он выбирал именно такие образы.
Я снова и снова возвращаюсь к притче о блудном сыне, потому что она создаёт проблему для того, как многие из нас говорят о спасении.
Младший сын делает всё возможное, чтобы отдалиться от отца. Он забирает наследство, исчезает, проматывает всё до последней монеты и в конце концов оказывается у свиней, пытаясь понять, как его жизнь настолько катастрофически пошла не туда.
Когда он наконец решает вернуться домой, он уверен, что отношения закончены. Он уже подготовил речь. Он извинится, признает, что больше не достоин называться сыном, и спросит, не найдётся ли для него место хотя бы среди наёмных работников.
Но самое интересное в том, что отец с его оценкой не соглашается.
Сын возвращается домой, считая, что потерял своё место в семье. А отец бежит ему навстречу так, будто тот вообще никогда не переставал быть его сыном.
Я часто думаю: возможно, именно поэтому Иисус рассказал эту историю именно так. Он мог бы рассказать притчу о слуге, который становится сыном. Вместо этого Он рассказал историю о сыне, который потерялся.
Когда отец наконец говорит, он не объявляет об изменении статуса. Он не говорит: «Сегодня ты стал моим сыном». Он говорит: «Этот сын мой был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся».
И это возвращает меня к вопросу, с которого началась вся дискуссия. Если Иисус снова и снова использует язык потерянности, восстановления, исцеления и примирения, почему так много христиан уверены, что центральная история спасения — это переход от «не ребёнка» к «ребёнку», от чужака к своему, от постороннего к члену семьи?
Возможно, на этот вопрос есть хороший ответ. Но если он есть, кажется разумным начать с серьёзного разговора о том, как сам Иисус предпочитал описывать спасение.
Бог, стоящий за доктриной
И вот здесь вопрос становится чем-то большим, чем спор о толковании Библии. Потому что доктрины не просто говорят нам, во что верить. Они ещё и формируют то, каким мы представляем Бога.
Если центральная история спасения звучит так: люди изначально находятся вне Божьей семьи и становятся Его детьми только в момент обращения, — это кое-что говорит о том, каким Бог является до этого момента.
Это значит, что Бог, возможно, любит людей в каком-то общем смысле, но ещё не как Своих детей. Это значит, что человек может быть создан Богом, известен Богу, разыскиваем Богом, даже воспитан в знании о Боге — и всё равно оставаться вне семьи до тех пор, пока не даст правильный ответ.
Вот здесь эта доктрина становится для меня трудной.
Возьмём мою дочь.
За день до того, как она приняла Иисуса в молодёжной группе, она не была каким-то другим человеком. Она всё ещё задавала вопросы о вере. Всё ещё пыталась понять Бога. Всё ещё жила в этом хаосе и комедии двенадцатилетнего возраста. Она всё ещё заботилась о друзьях. Всё ещё смеялась над нелепыми вещами. Всё ещё закатывала глаза, когда родители становились слишком неловкими. У неё всё ещё были моменты доброты, эгоизма, удивления, раздражения, нежности и сомнения — как у любого ребёнка, который пытается вырасти в самого себя.
Однако, согласно той схеме, которую защищали в комментариях, чего-то главного ей всё ещё не хватало. Бог, возможно, любил её, но она ещё не была Его ребёнком. Она, может быть, была близко к Царству, но ещё не внутри. Она всю жизнь слышала об Иисусе, молилась, задавала вопросы и росла в окружении веры. Но до того самого момента в молодёжной группе черта ещё не была пересечена.
Я понимаю эту логику, потому что сам её унаследовал.
Но мне всё труднее понять, похожа ли эта картина на Бога, которого открывает Иисус.
Когда Иисус встречает людей, которых принято считать далёкими от Бога, Он, кажется, не слишком заинтересован в том, чтобы доказать, насколько они далеки. Он идёт к ним. Ест с ними. Прикасается к ним. Защищает их. Замечает веру в тех, кого другие уже списали. Принимает детей ещё до того, как они могут что-то правильно объяснить. Отвечает на отчаянные крики, прерванные трапезы, неловкие вопросы и ещё не до конца оформленное доверие.
Вот почему этот вопрос для меня важен.
Потому что, когда я представляю, как Иисус смотрит на мою дочь до той встречи в молодёжной группе, мне трудно представить, что Он говорит: «Ещё нет».
Мне трудно представить, что Он видит двенадцатилетнюю девочку как постороннюю, которая ждёт допуска.
Вместо этого мне вспоминается Иисус, который принимал детей до того, как они освоили богословие, до того, как поняли доктрину, и до того, как смогли объяснить спасение правильными словами. Иисус, которому, кажется, было куда важнее приблизить людей к Себе, чем объяснить, почему они пока ещё не принадлежат.
Возможно, именно поэтому я снова и снова возвращаюсь к вопросу о том, что на самом деле говорил Иисус. Потому что Иисус должен показывать нам, каков Бог.
И если доктрина требует от меня представлять Бога так, что Он начинает казаться странно непохожим на Иисуса, разве не стоит спросить, правильно ли мы эту доктрину поняли?
Может быть, порог спасения ниже, чем мы думаем
Одна из вещей, которая всегда поражала меня в Иисусе, — это то, насколько простым Он часто показывает спасение.
Не простым в том смысле, что оно нас не меняет. Следование за Иисусом может быть очень трудным. Любить врагов, прощать тех, кто причинил боль, сталкиваться лицом к лицу с собственным эгоизмом и учиться жить ради других, а не только ради себя — всё это совсем не мелочи.
Но сам вход в Царство часто выглядит удивительно несложным.
За долгие годы христиане разработали сложные теории о том, кто внутри, кто снаружи, во что обязательно нужно верить, какую молитву нужно произнести и что именно должно произойти, прежде чем Бог наконец примет человека.
Иисус, кажется, часто куда меньше занят этими вопросами.
Разбойник висит рядом с Ним на кресте и просит вспомнить о нём. Иисус обещает ему, что они будут вместе в раю.
Сборщик налогов залезает на дерево, потому что хочет хотя бы увидеть Иисуса. К концу дня спасение приходит в его дом.
Слепой нищий кричит о милости.
Женщина протягивает руку и касается края одежды.
Снова и снова люди как будто спотыкаясь идут к Иисусу — с неполным пониманием, смешанными мотивами, несовершенной верой и надеждами, которые ещё толком не оформились. И всё же Иисус удивительно охотно встречает их именно там, где они находятся.
И это заставляет меня думать: возможно, спасение не настолько трудно, как многие из нас привыкли считать.
В конце концов, именно так работает любовь.
Как отец, я не провожу жизнь в поисках причин исключить своих детей из семьи. Я не стою у входной двери с планшетом, ожидая, пока они выполнят правильные условия, чтобы я решил, что они принадлежат мне.
Всё ровно наоборот.
Я постоянно ищу причины притянуть их ближе.
Когда они ошибаются, я иду к ним.
Когда они теряются, я начинаю искать.
Когда они что-то делают неправильно, я помогаю им найти дорогу обратно.
И если даже несовершенные человеческие родители могут быть такими, разве не тем более мы должны ожидать этого от Бога?
Возможно, именно поэтому Иисус так неохотно ставит препятствия на пути людей. Бог, которого Он открывает, не выглядит тем, кто ищет юридические тонкости, чтобы удержать людей снаружи. Он выглядит Тем, кто ищет все возможные причины, чтобы привести людей внутрь.
Так что же произошло в тот вечер?
И это возвращает меня к моей дочери.
После всех разговоров о Павле и Иисусе, усыновлении и спасении, своих и чужих, именно этот вопрос всё ещё тихо остаётся на заднем плане.
Что именно произошло в тот вечер?
Я не думаю, что Бог вдруг начал её любить.
Я не думаю, что небеса обновили её статус с «чужая» на «своя».
Я не думаю, что она пересекла невидимую линию, которая превратила её из человека, не принадлежащего Богу, в человека, который наконец Ему принадлежит.
Мне кажется, произошло нечто более простое и более прекрасное.
Двенадцатилетняя девочка осознала то, что раньше лишь смутно видела. Она открылась, пусть несовершенно, для отношений, которые будут расти и меняться всю её жизнь.
Возможно, именно поэтому меня всё меньше интересует точное определение момента, когда человек становится Божьим ребёнком, и всё больше интересует длинный путь, на котором он учится доверять Богу, любить Его и следовать за Ним.
Потому что, когда я читаю Евангелия, я не вижу, чтобы Иисус тратил много времени на проведение границ вокруг тех, кто внутри, и тех, кто снаружи.
Я вижу, как Он снова и снова идёт к людям, которых другие уже успели вынести за пределы круга. Как Он зовёт, исцеляет, прощает, возвращает, ищет и принимает. Как Он говорит о Боге не как о строгом администраторе на входе, а как об Отце, который бежит навстречу потерянному сыну ещё до того, как тот успел закончить свою заранее подготовленную речь.
И, возможно, это не отменяет Павла.
Но это точно должно влиять на то, как мы его читаем.