Готовы узнать, что скрывается за улыбкой великого Патриота в этом захватывающем фанфике про Чёрного Нуара? Давайте погрузимся в тайны башни Vought вместе.
В штаб-квартире Vought International царила предрассветная тишина. Восемьдесят пятый этаж, отведённый под элитное крыло «Семёрки», казался безжизненным, если не считать ритмичного гудения систем климат-контроля. Где-то в операционных залах аналитики уже запускали утренние сводки, а маркетологи утверждали нарезку для нового трейлера фильма «Рассвет Справедливости: Перезагрузка». Но здесь, в личных апартаментах, отделанных панелями из чёрного дуба и хромом, царила особая мгла.
Чёрный Нуар стоял перед панорамным окном, глядя на розовеющий горизонт мегаполиса. Его облепляющий тактический костюм поглощал любой свет, превращая фигуру в безмолвный силуэт на фоне просыпающегося города. Он не спал уже несколько суток. Регенерация справлялась с физической усталостью, но не с той свинцовой тяжестью, что поселилась где-то в районе диафрагмы. В комнате пахло старой кровью и деревом — реликварий его прошлого, спрятанный за фальш-панелью, хранил обломки маски и истлевшие перчатки.
Звук открывающейся двери был почти неуловим, но Нуар уловил изменение давления воздуха раньше, чем услышал шаги. Он мог бы убить вошедшего за полторы секунды, используя лезвие, спрятанное в манжете. Но он не двигался. Он знал эту поступь — тяжелую, уверенную, с легким металлическим отзвуком от подошв тактических ботинок.
Патриот.
Джон Гиллман, он же Хоумлендер, оплот американской мечты и лидер «Семёрки», переступил порог без стука. В этой башне он не признавал частной собственности. Запах талька и электричества, всегда сопровождавший его, заполнил пространство, смешиваясь с затхлостью. Гиллман небрежно бросил на диван тонкую папку с грифом «Совершенно секретно: Уровень Доступа — Омега».
— Читай, — бросил Патриот, растягивая гласную с той специфической интонацией, которая всегда колебалось на грани между приказом и отеческим наставлением. Его улыбка была ослепительной, как вспышка магния, но глаза оставались холодными, изучающими. — Ты единственный, кому я это показываю. Стэн и его шавки из совета директоров считают, что я спятил. Но мы-то с тобой знаем, что паранойя — это первый шаг к просветлению, верно?
Нуар повернулся. Его лицо, скрытое непроницаемой маской с черепом, не выражало ничего. Жест руки был краток: запрос на детали. Он подошёл к столу, взял папку и раскрыл её. Внутри лежали спутниковые снимки разрушенной лаборатории где-то в горах Сьерра-Невады, графики биометрической активности и одна фотография, распечатанная на матовой бумаге. На снимке был изображён мальчик лет десяти, худой, со спутанными тёмными волосами, висящий в стальном каркасе, опутанном проводами. Его кожа имела неестественный, серовато-зелёный оттенок, а пальцы рук, казалось, вывернуты под неправильным углом.
Гиллман подошёл ближе. Он встал за спиной Нуара, заглядывая в документы через его плечо. Близость была нарушением всех протоколов безопасности, но Патриорт наслаждался этим нарушением границ. Это была демонстрация абсолютной власти: я могу стоять так близко, что чувствую твой запах, но я знаю, что ты не сделаешь ни единого движения.
— Объект «Авель», — проговорил Хоумлендер, постучав пальцем по фотографии. — Результат советской программы «Ткач Снов». Пока мы возились с Сывороткой V, наши восточные друзья экспериментировали с нейрогенезом и тактильной проекцией. Пацан — псионик. Уникальная способность: овеществление коллективных бессознательных фантомов. Проще говоря, он читает твои самые грязные, запрятанные страхи, те воспоминания, которые ты прячешь даже от себя, и делает их реальными. Делает их плотью.
Нуар медленно закрыл папку. Его плечи оставались расслабленными, но пальцы левой руки едва заметно согнулись в инстинктивном жесте захвата невидимого кинжала.
— Я знаю, о чём ты думаешь, — усмехнулся Патриот. — Очередной мутант с дешёвыми фокусами. Мы таких пачками утилизировали в девяностых. Но ты посмотри на список жертв.
Гиллман вытащил из папки второй лист. Перечень из пятнадцати имён, в основном бывшие агенты КГБ, высокопоставленные офицеры ФСБ и несколько имен, взятых в красные рамки. Против каждого имени стояла причина смерти.
«Остановка сердца. Причина: обширный инфаркт миокарда, спровоцированный выбросом адреналина. Рядом с телом обнаружены следы органической ткани неизвестного происхождения».
«Самоубийство. Перед смертью субъект кричал, что по комнате ползают обгоревшие трупы его сослуживцев. Свидетели подтверждают наличие звуковых галлюцинаций».
«Удушение. На теле обнаружены гематомы, соответствующие отпечаткам пальцев человека с шестью конечностями. Субъект страдал арахнофобией».
Чёрный Нуар просматривал строки с той методичной отстранённостью, которую можно выработать только за десятилетия убийств. Но когда его взгляд дошёл до последнего абзаца сопроводительной аналитической записки, он замер. Там было сказано: «Объект способен не только материализовывать страх текущего носителя, но и извлекать подавленные воспоминания из долговременной памяти. Эффективность против субъектов с тяжелыми психологическими травмами и ПТСР увеличивается в пять раз. Рекомендуется использовать против оперативников, прошедших через “грязные” ликвидации». А внизу, размашистым почерком Гиллмана, было приписано красным маркером: «Идеальный убийца для тех, кого невозможно убить».
— Видишь ли, — голос Патриота стал тише, почти интимным, — эта тварь сбежала три недели назад, когда наши дивизионы зачищали базу. Стэн Эдгар считает, что мальчишка не выживет без поддерживающей терапии, но аналитики дают тридцатипроцентную вероятность. И знаешь, куда ведут все ниточки? В Нью-Йорк. Сюда.
Он отошёл от Нуара и начал расхаживать по комнате, заложив руки за спину, как экскурсовод в музее, объясняющий детям опасность экспонатов.
— Я хочу, чтобы ты его нашёл. И не просто нашёл. Этот ребёнок — не просто оружие, Нуар. Он — зеркало. Он смотрит на тебя и вытаскивает наружу ту правду, которую ты не рассказываешь даже на исповеди. А учитывая, с кем из нас мы имеем дело… — Гиллман остановился и развернулся на каблуках, его глаза опасно сузились. — В этой комнате только двое являются по-настоящему эффективными машинами для убийства. Я и ты. Остальные — цирковые уродцы. Муженёк Мэйв — диванный вояка. Поезд-А быстр, но туп. Глубоководный — рыба. А твоя любимица, осветительная лампочка Энни, она слишком чиста, чтобы носить на себе грехи этого мира. Только у нас с тобой есть то, что может использовать этот ублюдок.
Тишина в комнате стала пластичной, как растопленный воск. Нуар не издавал ни звука, но его молчание было красноречивее любой речи. Он поднял руку и жестом изобразил нечто среднее между «Ты боишься» и «Что скрываешь ты?». Это был специфический язык тела, не требовавший перевода.
Хоумлендер рассмеялся, но смех вышел ломким.
— Я? Я — Патриот. Символ чистоты. Какие у меня могут быть страхи? Боюсь, что налоги поднимут? Или что новый «Бургер Кинг» закроется до полуночи? — он махнул рукой, но резкость жеста выдала напряжение. — Нет, мой тёмный рыцарь, меня он не возьмёт. Мой разум — это крепость. Моё прошлое стерильно, как операционная. Но ты? — он ткнул пальцем в сторону Нуара. — Ты, Эрвин…
Имя прозвучало как выстрел. Нуар не вздрогнул. Он не дал этому имени той власти, на которую рассчитывал Патриот. Вместо этого он склонил голову набок, словно рассматривая насекомое под микроскопом. Этот жест говорил: «Продолжай. Я слушаю твою ложь».
Гиллман осёкся. Впервые за весь разговор его уверенность дала микроскопическую трещину. Он поправил воротник своего сине-красного костюма, который сиял даже в полумраке.
— Ты пойдёшь на это задание, — резюмировал он уже без прежнего пафоса, деловым тоном. — Потому что из всех нас ты единственный, кто не задаёт лишних вопросов. И потому что, если эта тварь реально существует, я не могу допустить, чтобы она попала в руки людей, которые знают мои… наши слабости. Найди мальчишку. И уничтожь его.
С этими словами Патриот вышел, хлопнув дверью с силой, от которой по стеклянной стене пошла вибрация. Запах талька и электричества остался в воздухе, медленно оседая на мебель как ядовитая пыльца.
Нуар остался неподвижен. Он отсчитал ровно триста секунд — стандартное время, за которое суперслух Хоумлендера гарантированно отключается от прослушивания чужих апартаментов, переключаясь на что-то более важное. Затем он подошёл к столу и вскрыл папку снова.
Он не читал её так, как читал пять минут назад. Теперь его взгляд был взглядом хирурга. Спутниковые снимки он отодвинул в сторону — местоположение лаборатории уже было вшито в его тактическую память. Он смотрел на биометрические данные. Мальчик, объект «Авель», не обладал сверхчеловеческой физической силой. Его параметры были чуть выше среднего для десятилетнего ребенка, но далеко не уровня суперсолдата. Он был хрупким. Уязвимым. Но его мозговая активность демонстрировала всплески, характерные для глубокой фазы быстрого сна, даже в состоянии бодрствования. Мальчик не просыпался. Он постоянно находился в пограничном состоянии между сном и явью, транслируя кошмары в реальность.
Чёрный Нуар подошёл к скрытому сейфу за динамической голограммой камина. Набрал код из двадцати четырёх цифр, приложил палец к сканеру ДНК. Замок щёлкнул. Внутри лежало не оружие и не деньги. Там хранилась тонкая деревянная шкатулка с выжженным на крышке символом — стилизованной буквой «V». Он открыл её.
Внутри, на бархатной подкладке, лежал осколок зеркала. Самый обычный, с рваными краями, потемневший от времени. Это было единственное, что он сохранил из старой операционной базы в Никарагуа сорок лет назад. Зеркало, в которое он смотрелся до того, как его лицо стало месивом. До того, как он полностью отказался от речи. До того, как превратился в тень, стоящую за спиной Патриота.
Он поднял осколок. В тусклом свете утра на него глянул человек с изуродованным лицом — мешанина шрамов, провал носа, асимметричные глазницы. Но глаза. Глаза оставались теми же, что и сорок лет назад. Глаза сына немецкого инженера, переехавшего в Штаты после войны. Глаза человека, которого предал лучший друг, Солдатик, ради грязных денег. Глаза убийцы, которому дали второй шанс в виде чёрной маски и контракта с Vought.
Он положил зеркало обратно и закрыл сейф. Задание Патриота было понятным: найти и уничтожить. Именно так, как он сам всегда делал — ликвидировал угрозу, зачищал свидетелей, хоронил секреты. Но в этот раз в формулировке была щель. Патриот сказал: «Уничтожь его». Но он не сказал: «Убей». Разница была семантической, но для такого мастера молчания, как Нуар, семантика являлась единственным доступным оружием против лжи.
Следующие трое суток Нуар провёл в городе. Он не пользовался официальными каналами Vought, не сообщал свои координаты аналитическому отделу и не выходил на связь с Гиллманом. Он двигался по Нью-Йорку как призрак сквозь стены — невидимый, неслышимый, нерегистрируемый.
Поиск начался с подземки. Опустевшие станции метро, заброшенные коллекторы, теплотрассы — классическая среда обитания беглых суперов, не достигших уровня угрозы «Альфа». Нуар знал эту экосистему досконально. Он разговаривал не словами, а деньгами, наркотиками и угрозами. Его информаторами были бомжи-морфы, способные менять форму конечностей, бывшие циркачи из «банды неудачников», которым Vought недоплатил за лечение. Он вытягивал информацию по крупицам, собирая мозаику.
На второй день он нашёл след. В подвале заброшенной пекарни в Бронксе, где ютилась колония «кротов» — людей с мутацией, позволявшей им проходить сквозь бетон, но разрушавшей лёгкие. Предводительница колонии, старая латиноамериканка с кожей, похожей на кору дерева, указала ему на восток.
— El niño que sueña despierto, — прошептала она, сплёвывая чёрную слизь. — Мальчик, который спит наяву. Он был здесь три дня назад. Воду брал из пожарного гидранта. А потом пришли люди Стэна Эдгара. Не солдаты, нет. Учёные в белых халатах, но с оружием. Мальчик испугался. И тогда…
Женщина перекрестилась, её руки дрожали.
— Стены ожили. Из них полезли змеи, такие, каких не бывает в природе. И глаза. Повсюду были глаза. Они смотрели и судили. Один из учёных застрелился. Другой умер от разрыва сердца. Мальчик убежал.
Нуар дал ей флакон с экспериментальным препаратом, замедляющим деградацию лёгких. Это было больше, чем стоила информация, но он никогда не торговался с теми, кто находился на дне. Он знал, каково это — быть расходным материалом.
Третья ночь застала его на заброшенной стройке в Куинсе. Здесь, согласно данным с перехваченного полицейского сканера, за последние сутки произошло три случая массовой панической атаки. Строители жаловались на «ходячие скелеты» и «живую тьму, которая душит». Нуар пробрался на площадку, минуя оцепление из жёлтой ленты.
Запах был специфический — озон, формальдегид и что-то ещё, сладковатое, похожее на запах разлагающейся плоти. Остаточная психоактивная аура. Объект был здесь не более четырёх часов назад. Нуар пошёл по следу, ориентируясь на микроскопические частицы биоматериала, которые мальчик оставлял повсюду — эманации его силы, крошечные сгустки материализовавшегося страха.
След привёл к подземной парковке недостроенного торгового центра. Бетонные лабиринты, залитые аварийным красным светом, молчали. Но Нуар слышал дыхание. Оно было неровным, с присвистом, сбивчивым — дыхание загнанного зверя или смертельно больного ребёнка.
Он зашёл за угол.
Мальчик сидел, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками. Он выглядел хуже, чем на фото. Его кожа посерела сильнее, губы посинели, а вены на висках пульсировали фиолетовым. Вокруг него колыхалось марево, словно воздух над асфальтом в жаркий день, — это пси-поле искажало реальность, готовое выплеснуться кошмарами.
Объект «Авель» поднял голову. Его глаза — молочно-белые, без зрачков — уставились на чёрный силуэт, возникший из темноты. Он не закричал. Слишком истощён был для крика.
— Ты от мистера Эдгара? — прошептал он с акцентом, в котором угадывался восточноевропейский выговор. — Или от солдатика? Я больше не хочу возвращаться. Не хочу больше видеть сны, которые они заставляют видеть.
Нуар не двигался. Он видел, как по мере приближения марево вокруг мальчика сгущается, реагируя на эмоциональный фон. Пси-поле сканировало его, прощупывая подсознание в поисках страхов. И оно нашло. Нашло то, что было похоронено глубже, чем шрамы на лице.
Мальчик вдруг замер. Его молочные глаза расширились, рот приоткрылся. Он увидел то, что видел сейчас разум Чёрного Нуара. Картины, которые прорывались сквозь десятилетия дисциплины и самоконтроля.
Операционная в джунглях. Крики Солдатика, требующего, чтобы ему выдали оружие. Лицо лучшего друга, искажённое жадностью и страхом. Удар прикладом, ломающий кости черепа. Осколки челюсти, разрывающие язык. Кровь, заливающая глаза. И главное — голос. Собственный голос, который он потерял навсегда. Последние слова, которые он произнёс перед тем, как Солдатик размозжил ему лицо: «Бен, не надо. Мы же братья…»
Реальность дрогнула. Бетонная стена за спиной мальчика пошла рябью, меняя текстуру. Из неё начали проступать очертания — человеческая фигура в потрёпанной военной форме, с безумной улыбкой на лице. Призрак, воссозданный из памяти Нуара. Солдатик. Не тот, которого знал мир, — не супергерой с плакатов. А настоящий Бен. Жестокий. Жадный. Предатель.
Фантом сделал шаг вперёд, хрустя невидимыми суставами. Мальчик застонал — он не контролировал свои способности, они работали как автономная защитная система, вытягивая самый сильный страх противника. Но Нуар, вместо того чтобы атаковать или отступить, сделал нечто неожиданное.
Он опустился на одно колено.
Призрак Солдатика замер в полушаге, буксуя в нерешительности. Мальчик всхлипнул, его лицо исказилось от боли и непонимания. Нуар, не сводя взгляда с ребёнка, медленно поднял руки и показал пустые ладони. Жест универсальный для всех культур, языков и видов: я не причиню тебе вреда.
Затем он снял перчатку с правой руки. Обнажённая кожа — сплошные шрамы, следы ожогов и хирургических швов — контрастировала с идеальной чернотой костюма. Дрожащими от напряжения пальцами он начертил на бетонном полу несколько знаков. Это была не азбука Морзе и не стандартный армейский код. Это был самодельный язык жестов, который он разработал за долгие годы немоты.
Знаки складывались в простые слова: «Я тоже оружие. Я тоже жертва».
Пси-поле мальчика будто споткнулось. Фантом Солдатика завибрировал, теряя чёткость очертаний. Ребёнок смотрел на безмолвного человека в чёрном, который демонстрировал нечто, чему его никогда не учили в лабораториях КГБ. Солидарность.
— Ты… не боишься? — выдавил Авель, и это был не вопрос, а утверждение, рождённое удивлением. — Оно показывает мне твой страх, самый главный. Но ты не боишься. Ты… принимаешь это?
Нуар кивнул. Он показал на призрак Солдатика, потом на свою маску, потом на сердце. «Этот страх — часть меня. Я выковал из него броню. Я не бегу от него».
Марево вокруг мальчика начало рассеиваться, словно туман под лучами солнца. Но это было обманчивое затишье. Иммунная система ребёнка, истощённая бегством и голодом, дала сбой. Пси-поле, лишившись подпитки страхом, пошло вразнос, замыкаясь на носителе. Мальчик вдруг выгнулся дугой, из его горла вырвался сдавленный крик — не человеческий, а напоминающий помехи радиоволн. Его тело начало генерировать кошмары внутрь себя.
Реальность взорвалась калейдоскопом безумия. Парковка превратилась в адский лабиринт из воспоминаний самого мальчика. Легион белых халатов с пустыми глазница…