Слово «война» кажется вечным. Будто оно есть в каждом языке с самого начала. И его наличие даже не обсуждается.
Но стоит открыть старые словари, этнографические описания и материалы по обычному праву, как уверенность начинает трескаться.
У разных народов были слова для обозначения боя, ссоры, вражды, набега, мести, обиды, выкупа, примирения.
А вот слово «война» в нашем привычном современном смысле, где есть фронт, мобилизация, армия, государственные решения и газетные сводки, - далеко не всегда была старым естественным словом.
И вот где начинается вынос мозга!
Отсутствие слова не значит, что какие-то народы России жили в сказке без насилия. Нет. Были конфликты. Были убийства, споры за угодья, родовая месть. И набеги были, и страх, и кровь.
Но до эпохи фронтов конфликт часто мыслился иначе: не как столкновение двух государственных машин, а как нарушение равновесия между людьми, родами, территориями и обычаями.
И да, я бы не стал называть эти общества «пацифистскими» в современном смысле. Это было бы слишком пошло и слишком неточно. Но у многих из них существовали сильные механизмы, которые помогали не доводить столкновение до бесконечной вражды.
Не было слова «война», или не было понятия «война»?
Здесь нужна осторожность.
Когда мы говорим: «у народа нет слова война», звучит может и эффектно, но язык не так примитивно устроен.
Отсутствие слова в словаре еще не доказывает, будто в языке никогда не было такого понятия. И наоборот, наличие слова в современном словаре не доказывает, будто оно древнее.
Слово могло быть заимствовано из русского языка. Могло прийти через школу, армию, советскую литературу, переводы и культурную память о XX веке.
Очень яркий пример дает коми язык.
В публицистике встречается тезис: в коми нет собственного слова «война», а есть «тыш», которое обозначает бой, битву, но не войну. Это красивая мысль, но я бы не стал принимать ее без проверки.
Потому что Большой русско-коми словарь уже фиксирует для русского слова «война» несколько вариантов: «война; тыш, кось; ожман», а дальше дает современные сочетания вроде «гражданская война», «освободительная война», «захватническая война».
Поэтому нельзя утверждать, будто слова нет. Получается все гораздо интереснее: в языке рядом соседствуют разные культурные слои.
Есть старое слово про бой, столкновение, борьбу. Есть современные переводы для государственной войны. Есть заимствования и новые сочетания.
Словарный состав языка похож на старый дом с пристройками: по нему можно понять, что было в древней традиции, но и нельзя забывать - многое достраивали позже.
Коми: бой еще не равен войне
Коми сюжет важен как подсказка.
Слово «бой» можно представить очень конкретно, в действии. Люди столкнулись. Кто-то напал. Кто-то обороняется. Есть сила, риск, страх, раны, победитель и побежденный.
Но согласитесь, когда мы слышим «война», понимаем, что все устроено иначе.
Война - не просто столкновение.
Это конкретные земли и держава, приказы, фронт, тыл, армия, военная промышленность, пропаганда, похоронки, память поколений. Война делает конфликт огромным и почти безличным. Человек в ней часто превращается в единицу армии, списков и сводок.
Вот почему различие между «тыш» и «войной» так разительно.
Не потому, что коми якобы «не знали конфликтов». Знали. Но сама смысловая логика могла быть другой.
Не поход ради захвата чужой земли как привычная модель, а борьба, противостояние, столкновение, защита, спор.
Вы сейчас можете возразить: какая разница, если в итоге все равно есть насилие?
Разница есть.
Язык показывает, как общество разрезает реальность на части. Когда в языке есть десяток слов для местных способов примирения, вы иначе видите конфликт, в отличие от общества, где главный образ насилия - это фронт.
Ханты и манси: мир иногда начинается с чужой тропы
У хантов и манси особенно хорошо виден другой механизм: не героическое замирение после крови, а предотвращение конфликта еще до того, как он начался.
В этнографических описаниях промысловых угодий хантов встречается удивительная норма. Чужое угодье считалось неприкосновенным.
Если во время охоты зверь перебегал на чужую территорию, охотник прекращал преследование. Если он все же добывал зверя на чужом участке, шкуру отдавал владельцу территории, а мясо мог взять себе. Даже срубить дерево для лодки на чужом угодье считалось проступком.
Представьте эту сцену.
Охотник идет по следу. Зверь совсем близко. Еще немного, и добыча будет поймана. Но след уводит за невидимую границу чужого участка. Никакого забора нет. Таблички нет. Полицейского нет.
Но есть обычай и понимание: если сейчас переступить границу ради выгоды, завтра эта выгода может вернуться враждой.
Меня в таких деталях всегда поражает мысль:
мирные механизмы часто выглядят совсем не торжественно. Не как договор на гербовой бумаге. Не как клятва перед всем народом. А как простое умение вовремя остановиться.
Подобные обычаи похожи на предохранитель. Они не делают людей ангелами. Зато не дают малой искре превратиться в пожар.
Ненцы: борьба за пастбище не становилось войной
У кочевых народов конфликт часто начинается не там, откуда его ждешь. Не с крепости, не с границы государства, не с политического ультиматума. А с маршрута стада.
Оно и понятно. Что самое ценное и важное, то и есть точка преткновения.
У лесных ненцев родовые группы сообща владели территорией, куда входили зимние и летние пастбища, промысловые угодья, родовые жертвенные места. У каждого рода было и свое кладбище.
Все это было не абстрактной землей на карте, а пространством жизни, памяти, хозяйства и предков.
Есть особенно показательный эпизод, описанный в работе М. М. Броднева о ямальских ненцах.
В 1934 году на Ямал перешло несколько хозяйств из другой тундры и вошло во владения рода Окатэтта. Владельцы пастбищ сказали им примерно следующее: «У нас мало ягеля, самим не хватает, уходите». Но пришельцы медлили, и тогда Окатэтта обратились к заведующему районным земельным отделом, человеку новой советской земельной власти.
Он недавно приехал на Север и местных обычаев не знал. Будучи человеком административной системы, чиновник перевел ситуацию в понятный ему язык: есть ущерб пастбищу, значит, можно оформить заявление и потребовать компенсацию.
Для ненцев это оказалось чужой логикой: они ответили: «Такого дела у нас не бывало». И никак не могли взять в толк, как можно требовать деньги за то, что чужие олени ели ягель на их пастбищах.
Оно и понятно, деньги ведь не возвращали съеденный ягель и не решали главного: как дальше вести стадо по земле, которая кормит род. Здесь конфликт был не про компенсацию, а про нарушенное равновесие.
Угроза для ненцев была реальной, потому что ягель, это не «трава вообще», а кормовая основа жизни стада. Но обратите внимание, требование было не «заплатите за ущерб» и не «мы отомстим за вторжение».
Требование было проще: уйдите, нам самим мало.
Для современного человека это звучит почти странно. Мы привыкли переводить любой ущерб в деньги. А здесь земля мыслится иначе. Не как объект заработка, а как условие жизни. Нельзя «продать» чужое пребывание на пастбище, если от этого потом не выживет свое стадо.
Только поймите правильно: это не идиллия. Споры были. Напряжение было. Конфликты серьезные тоже были. Но способ урегулирования показывает другую логику, не фронтовую и не рыночную, а хозяйственно-родовую.
«Словесная расправа»: когда спор еще держали словами
Есть выражение, которое сегодня звучит почти парадоксально: словесная расправа.
Слово «расправа» ведь в русском языке жесткое. В нем мы слышим насилие. Но это сейчас так однозначно. в сибирской административной и обычно-правовой практике был другой смысл.
В XIX веке, особенно после Устава об управлении инородцев 1822 года, у сибирских народов сохранялись формы местного обычного правосудия, которые российская администрация частично включала в имперскую систему. Это были не «суды» в современном смысле, а разбирательства через родовых начальников, собрания и обычай.
К концу XIX века влияние имперского суда усилилось, но многие местные практики дожили почти до советского времени.
Исследователь Е. А. Хлыстов пишет о традиционном судопроизводстве в инородческих органах словесной расправы у коренных народов Сибири именно в этот период. Он рассматривает, как взаимодействовали имперское судопроизводство и обычно-правовое правосудие сибирских народов.
Согласитесь, само выражение необычно и стоит того, чтобы немного задержаться.
По сути, «словесная расправа» - способ остановить конфликт словами.
Люди собирались, рассказывали, что произошло. Старейшины разбирали вину и решали, как восстановить справедливость: извинением, возмещением, примирением.
Главное, спор еще не ушел в драку или месть. Его старались удержать внутри разговора и обычая. В общем, не кулаками, а словами решали конфликт.
Понимаете, что это означает? Слово не было слабым инструментом. Словами не бросались, их выбирали. Ведь за сказанным словом стояла община.
Когда старейшины признали, что один виноват, другой должен получить возмещение, третий обязан принести извинение - это работало. И не потому, что рядом стоял надсмотрщик с плетью.
Это работало, потому что нарушить решение значило выпасть из сети доверия.
А в малом обществе доверие - не красивая мораль. Это вопрос выживания.
Сегодня вы спорите из-за оленей, лодки или охотничьего участка. Завтра вам понадобится помощь на реке, в тундре, в дороге, на промысле.
Если конфликт не остановить, он начинает пожирать будущее.
Кавказский поворот: месть как огонь, который учились гасить
Теперь перенесемся в другую часть России, на Кавказ.
Здесь-то уж точно нельзя говорить о «народах без войны» или «народах без насилия». Кавказская история слишком сложна и слишком милитаризована для таких упрощений.
Но именно на примере кавказских народов хорошо видно, как общество пыталось обуздать конфликт, который мог стать бесконечным.
Догадались уже наверное, говорю о кровной мести.
Она кажется нам чистым насилием. Убили человека - род мстит. Другой род отвечает. И пошло-поехало. Непрекращающаяся цепь мести.
Но если посмотрим глубже, увидим другой слой: там, где было право мстить возникали и способы остановить месть.
У ингушей институт кровной мести изучали М. С.-Г. Албогачиева и И. Л. Бабич.
В их статье говорится не только о самой мести, но и о формах ее урегулирования: примирительные комиссии, участие имамов, компенсации, временное или постоянное переселение семьи виновного, процедура примирения кровников.
В тексте есть сцена, которую трудно забыть.
Центрами примирения в современной Ингушетии становятся мечети. После короткой молитвы бывшие кровные враги говорят: «Я прощаю тебя», обнимают друг друга и расходятся с миром.
Разумеется, это не превращает истинное положение вещей в красивую легенду. Кровная месть разрушительна.
Авторы прямо пишут о ее живучести и противоречивости. Но для нашей темы важно другое: даже там, где насилие могло тянуться десятилетиями, общество создавало мосты для отступления назад.
У осетин есть похожий механизм в системе выплат «за кровь».
Э. В. Казиев рассматривает порядок таких выплат в традиционном праве осетин конца XIX, начала XX века именно как часть процесса примирения кровников.
Эта мысль режет слух: как так человеческую кровь переводить в выплату?
Но исторический смысл был не в том, чтобы «купить смерть». Смысл был в том, чтобы дать сторонам выход, не требующий новой смерти.
И вот вам еще один инсайт: порой самый мирный институт рождается не в мирном обществе, а там, где конфликт слишком опасен, чтобы его оставлять без тормозов.
Почему фронт изменил не только историю, но и словарь
Теперь давайте сделаем шаг в XX век.
Великая Отечественная война изменила не только судьбы, границы, семьи и демографию. Она изменила языки.
Для народов СССР слово «война» стало не отвлеченным государственным термином, а семейной памятью: ушел отец, не вернулся брат, пришла похоронка, дети росли без мужчин, в школе рассказывали о фронте, в газетах писали о героях, в клубах читали списки погибших.
После 1941 года говорить о войне на родном языке уже приходилось иначе. Появились переводы для «фронта», «армии», «победы», «оккупации», «героя», «мобилизации». Где-то использовали свои слова. Где-то брали русские. Где-то старое слово для боя расширяло значение. Где-то слово «война» входило почти напрямую.
Вот почему современный словарь показывает не древний слой языка, а итог большой исторической переработки. В нем рядом могут стоять слово родовой эпохи, советский перевод и русское заимствование.
Это, на мой взгляд, одна из самых сильных мыслей темы: мировые войны расширяют не только границы. Они расширяют словари.
Так значит, они были мирнее нас?
Вот это момент, когда нужно вовремя остановиться.
Нет, старые общества не были автоматически добрее современных. Они могли быть жесткими. Родовая месть могла длиться годами. Спор за угодья мог разрушить отношения. Нарушение обычая могло привести к изгнанию, насилию, страху.
Но у них была своя точность.
Они не всегда называли конфликт большим словом «война», потому что конфликты были более приземленными. Не государство против государства, а род против рода. Не линия фронта, а угодье. Не призыв в войска, а месть. Не мирный договор, а замирение через старших, выкуп, уход, прощение, признание вины.
И в этой старой точности есть кое-что важное для нас.
Современное слово «война» делает конфликт огромным. Иногда настолько огромным, что за ним растворяются живые люди.
А старые слова, «бой», «обида», «месть», «выкуп», «замирение», возвращают конфликту человеческий размер. Там видно не только, кто победил. Там видно, как потом жить рядом.
Возможно, именно поэтому старые механизмы примирения так интересно изучать сегодня.
Не потому, что их можно просто взять и перенести в современный мир. Нельзя. Мир изменился. Государство, право, армия, суды, города, социальные сети, все другое.
Но один вопрос остался прежним.
Как думаете, что больше говорит о зрелости общества: умение победить врага или умение остановить конфликт до того, как он стал войной?