Я человек без лишних претензий. Что дают — ем, что есть — ношу. В театр с Жанной ходила девять лет подряд: не страсть, просто так сложилось. В этом году не пошла. А потом мы три недели не разговаривали.
Девять октябрей
Театральный абонемент появился в нашей жизни лет девять назад. Жанна где-то раздобыла купон на скидку, они с Костей взяли два места, Костя сходил один раз, сказал «нет, не моё», и она позвонила мне: хочешь? Хочу.
Шесть спектаклей за сезон, первое воскресенье каждого месяца, наше. «Ленком», Таганка, иногда что-нибудь на Малой Бронной. Встречались в фойе, брали кофе, она с молоком, я чёрный, листали программку ещё до звонка, спорили о режиссёре, ни я его особо не знала, ни она. Потом расходились в метро: она на кольцевую, я на синюю до Перово. Доезжали и ещё минут десять гудели в трубку на эскалаторе.
Жанна театр любит по-настоящему. У неё в кладовке коробка с программками за пятнадцать лет, она их хранит, вот честно. Перед каждым сезоном читает, что пишут критики, и злится на них вслух. Я шла за компанией. За кофе. За тем тихим воскресным ощущением, сидишь в темноте, думать не нужно, и это хорошо.
Было что-то хорошее в том, что ходили вдвоём. Жанна объясняла мне после каждого спектакля, что режиссёр упустил, а я слушала и иногда притворялась, что мне тоже это важно. На самом деле я обычно думала про перрон и успеем ли на электричку. Но это тоже было частью вечера.
Традицию мы почти не обсуждали. Она звонила в конце августа: берём абонемент? Я говорила: берём. Один из тех порядков, которые просто есть, и всё.
Театр уже без меня
В начале сентября Жанна позвонила, берём?
Я прикинула. Восемь тысяч восемьсот за шесть спектаклей. Работа в конце квартала, сами понимаете, в октябре у бухгалтера не жизнь, а сплошной Excel. Плюс поздно возвращаться, Вова не любит, когда меня нет до одиннадцати. В этот раз, наверное, пропущу.
— Ну как так? — говорит Жанна.
Я объяснила. Она сказала «понятно». Тем самым «понятно», за которым ничего.
Через неделю написала в Телеграм: купила два места. Вдруг передумаешь.
Я не передумывала. Октябрь, первое воскресенье, пришло фото. Фойе, большая люстра, публика в пальто, её кофе в бумажном стакане на весу. Красиво. Я там не стою.
Потом ещё одно фото, программка, что-то подчёркнуто карандашом.
Потом из антракта, она с бокалом красного, кто-то рядом смеётся.
Я отвечала «здорово», «как спектакль», «интересно?». Она отвечала «да», «неплохо», «ладно». Разговор закрывался.
Так прошли октябрь и начало ноября. Я как-то подсчитала: за девять лет мы видели штук пятьдесят спектаклей. Или больше. Точно не знаю. Не считала никогда, пока не перестали ходить.
Ноябрь, воскресенье вечером, Жанна позвонила. Я как раз перебирала гречку на кухне, Вова в большой комнате смотрел что-то, Филя лежал на стиральной машине и изредка поглядывал одним глазом. Взяла трубку.
Поговорили нормально: про Надю (что-то с суставами, нашла какого-то ревматолога платного, ходит), про соседку Жанны, которая завела третью кошку и теперь там орут ночами. Я что-то сказала вскользь, мол, не жалею, что в театр не пошла, может, и отвыкла уже. А Жанна не крикнула. Сказала ровно и очень отчётливо:
— Тонь, у тебя всегда так. Вова не пускает, деньги жалко, квартал опять. Хоть раз честно себе скажи — ты просто ленишься хотеть чего-нибудь.
Я сказала: «Ладно, поговорим позже», и положила трубку.
Минуты три перебирала гречку. Потом пошла к Вове.
— Слушай, — говорю, — ты правда против, когда я поздно из театра возвращаюсь?
Он медленно покосился от экрана.
— Из театра?
— Ну.
— И иди. — Повернулся обратно к кино.
Здрасьте, приехали.
Я стояла в дверях. Слышала себя будто со стороны: работа, квартал, поздно, Вова. Ровно, убедительно. Только возражать было некому. Вова уже снова смотрел в экран.
Барьера-то и не было. Я его сама сложила, кирпич за кирпичом. И, надо сказать, аккуратно сложила.
Про Надин поднос
Три недели Жанна не звонила. И я не звонила.
Работа, Вова, в субботу к маме в Серпухов, воскресенье, стирка, магазин. Жизнь шла своим порядком. Никакой острой боли. Просто что-то было не так, как когда в квартире переставили мебель на пять сантиметров: не заметишь, но раз в неделю обязательно зацепишься за угол.
В середине ноября видела в магазине крем, который она, кажется, как-то хвалила. Остановилась, взяла с полки, покрутила. Поставила обратно. Пошла дальше. Не знаю, зачем это рассказываю.
Числа уже под двадцатые декабря. Я про себя думала: позвоню на той неделе. Ну или после праздников. Или она позвонит. Кто-нибудь позвонит.
Позвонила Жанна.
— Тонь, у Нади юбилей в пятницу, не забыла?
— Не забыла.
— Она давно хотела поднос — видела на Измайловском старый, красивый, мельхиор, за три пятьсот. Давай скинемся, нас семь человек, выйдет по пятьсот.
— Нормально. Кидай реквизиты.
— Хорошо. Ну всё.
— Ну всё. Пока.
— Пока.
Положила телефон на стол. Покормила Филю, он сполз со стиральной машины, подошёл, обнюхал миску с трёх сторон, развернулся и полез обратно. Не то, видите ли.
— Жить можно, — сказала я ему.
В Телеграме пришли реквизиты. Я перевела пятьсот рублей.