Лев Шлосберг. «Письма из тюремного замка». Письмо девятое
Первые письма я получил на четвёртый день пребывания в тюрьме – распечатки 33 посланий, поступивших через сервис Zonatelecom, мне отдали 9 декабря. Я взял стопку листов, сел на кровать и стал их перебирать, сначала глядя только на имена отправителей. В руках появилось физическое ощущение тепла, которое я не мог сравнить ни с каким другим ощущением. Я никогда раньше не был в тюрьме и не получал письма, будучи в тюрьме.
Пауза в связи с внешним миром длилась с вечера 5 декабря. Вокруг меня было безвоздушное информационное пространство – я ничего не знал, не получал новостей, я только думал – о родных и о себе, о друзьях и свободе, о новой части своей жизни и той жизни, которая осталась за стенами тюрьмы.
Оттуда, из-за этих стен, из жизни, которая текла совсем рядом, будучи теперь совершенно недоступной, мне пришли письма.
На какой-то момент я забыл, где нахожусь. Сразу семь писем были от Жанны. Среди других – письма от знакомых и незнакомых мне людей, которые уже 5, 6, 7 и 8 декабря открыли сайт Zonatelecom, нашли меня там и написали мне.
Сегодня, на третьем месяце заключения, у меня несколько сотен собеседников, большинство из которых пользуются ZT, но уже в декабре стали приходить письма и через Почту России. Скорость доставки, конечно, несопоставима и отличается в десятки раз.
Как написал мне в одном из первых писем близкий по духу человек про приложение Zonatelecom, «вот что является поистине народным мессенджером, а не Max».
Большинство людей, написавших мне в тюрьму, я не знал никогда, и если бы не заключение (уместно будет написать – злоключение), так и не узнал бы об их жизни и судьбе.
Очень хорошо я запомнил первое письмо, добравшееся до меня Почтой России: написали пенсионеры из маленькой порховской деревушки близ Славковичей, название которой я раньше не слышал, может быть, проезжал через неё, если там пролегала дорога: «Странно наблюдать за сложившейся ситуацией в нашей стране, когда людей сажают в тюрьму за действия, которые не являются преступными… Оказывается, есть адекватные люди, которые обладают человеческими качествами, логическим мышлением и могут отстаивать свою точку зрения, что очень важно для людей, думающих так же, как Вы. Мы с мужем поддерживаем Вас и полностью принимаем Вашу позицию.» И дальше – очень личное. То есть государственная пропаганда каким-то своим псковским языком дотянулась до порховской глубинки, но вызвала такую человеческую реакцию.
Суть заключения человека в тюрьму – в намерении оградить его от общества, разорвать личные и общественные связи, которые, как нити, связывают человека с жизнью. Человека вырывают из его естественной среды, чтобы ослабить его и сделать уязвимым, лишить кислорода человеческого общения. Письма в тюрьму связывают человека с жизнью, отгороженной от него физически непреодолимыми стенами. Ничто другое так не помогает человеку в тюрьме поддерживать в себе человеческое, как письма.
Письма с наступлением эпохи электронной коммуникации ушли из повседневной жизни современного человека.
Мы пишем друг другу не письма, а сообщения – короткие и сокращённые, как телеграммы – почти не перечитывая фразы, часто даже не исправляя ошибки, экономя секунды и упуская при этом бесценное время человеческого общения.
В истории русской и всей мировой культуры переписка людей между собой составила тома глубокой словесности, чтение которых притягивает не меньше чтения всемирно известных романов и повестей.
Культура переписки стала неотъемлемой частью мировой культуры, сохранила для последующих поколений образы людей подлинными, в авторском исполнении, а с ними – эпоху, в которой жили эти люди.
В моём домашнем архиве хранится переписка с друзьями (точнее, конечно, письма друзей мне) времён моей работы за пределами Пскова и службы в армии. Это разного размера тетради, сшитые вручную простыми нитками, иногда вместе с конвертами. Я вспомнил эти заповедные тетради здесь, в тюрьме, читая письма и отвечая на них. Можно сказать, что я сейчас живу письмами и ответами на них.
При этом в мою жизнь вошёл технический парадокс: я получаю через Zonatelecom по сути электронные письма, чистые распечатки машинописного текста, а отвечаю на них от руки, простой шариковой ручкой, т.е. я общаюсь с людьми через сервис XXI века, располагая только письменной принадлежностью последней четверти XX века.
Когда я пишу знакомому человеку, я представляю себе его лицо, а когда читаю письмо от него, то представляю себе его голос. При чтении и написании писем мне не мешает ничто – ни звуки тюрьмы, ни недостаток света, никакие посторонние мысли – я весь ухожу в письмо, я ищу и нахожу необходимые слова точно так же, как подбирает их писатель для художественного произведения. Написание писем стало для меня в тюрьме творчеством.
Некоторые переписки первой волны остались одним касанием: человек откликнулся на мою беду, я ответил, новых писем пока не было. При этом почти каждый день приходит письмо от нового собеседника. Предположение о том, что все желающие напишут в течение первого месяца, не подтвердились: письма от новых авторов приходят постоянно.
Некоторые мои корреспонденты стали для меня открытием.
Пишет уроженец Севера, инженер, живущий теперь в Москве, потомок политических заключённых. Его дед отбывал заключение на лесозаготовках в Коми, а потом, будучи инженером-строителем, возводил Новый Уренгой. Его бабушка – из поволжских немцев.
Пишет многодетная мама из Подмосковья, один из четырёх детей которой – особенный мальчик, человек с особыми потребностями. В третьем письме она присылает мне свой рассказ «Священный единорог Алёша», в котором – любовь, страдание, понимание, отчаяние и радость. Если бы я был издателем, то, с согласия мамы, опубликовал бы эту исповедь. И отчасти – проповедь.
Пишет из Петропавловска-Камчатского женщина, бывший работник лесхоза, а потом – лаборант в научном охотоведческом институте. Пишет о родной для неё Камчатке, любимых лесах, вулканах и землетрясениях, о людях, встретившихся на её профессиональном пути, о своих увлечениях (мелкие домашние животные и рыбки), больших снегах и походах на рыбацких лыжах.
Пишет студент-историк из Перми, завершающий магистратуру в Нижнем Новгороде, с изысканными темами научных исследований в истории культуры, отец которого был участником Афганской войны и ушёл из жизни до срока, не пережив перенесённого в Афганистане шока.
Пишет женщина из Казани, маленькая дочка которой сочиняет удивительные сказки, а мама едва успевает их записывать за юным автором. Она мечтает привезти дочку в Псков и показать ей город, который (мама уверена) будет для девочки источником вдохновения.
Пишет режиссёр, сын моих близких друзей, филигранные письма о философских и культурных основах человеческого бытия, с реминисценциями из классического и современного искусства разных стран и эпох.
Пишет коллега по партии, коренной москвич, с которым мы были знакомы только внешне, здоровались кивком головы, а сейчас из его писем уже можно собрать две книги – одну про историю семьи, другую – размышления о русской культуре, большей частью литературе, но также живописи и кино.
Пишут многие публичные люди – совершенно личные письма, как если бы мы сидели рядом и разговаривали.
Переписка открыла мне в тюрьме второе внутреннее дыхание. Я не знал, что оно бывает именно таким, а теперь знаю.
Едва ли не в каждом третьем письме я встречаю одну и ту же мысль: «Спасибо, что не уехали и остались с нами, это очень важно для нас.» Вот я в тюрьме, а люди пишут: «остались с нами». Они не отделяют себя от тюрьмы и тюрьму от страны. Они не рядом со мной, но вместе со мной.
Я перелистываю восемь папок с письмами и перечитываю уже хорошо знакомые строки, иногда вдруг открываю в письме новые оттенки. Люблю взять письма от одного человека и читать их напролёт, от первого до последнего, и видеть, как развивался наш разговор – от знакомства к широким размышлениям и рассказам. Тюрьма принесла в мою жизнь русский эпистолярный жанр – писем от ума к уму, от сердца к сердцу.
До заключения я сам писал письма и открытки политическим заключённым. Некоторые из них прислали мне тёплые отклики в тюрьму через своих друзей и родных. Сейчас я писал бы этих писем намного больше.
Многие мои собеседники написали, что давно или вообще никогда не писали больших писем, и вот настала такая ситуация, когда им самим оказались нужны эти письма. В этих письмах воплощается потребность в сочувствии и сострадании, признании и доверии, потребность в действии и поступке, в оправдании своей жизни здесь и сейчас, когда почти ничего невозможно сказать вслух, но можно написать человеку, которому, конечно, труднее, чем тебе, но ты пишешь этому физически далёкому человеку, находишь чистые, сокровенные слова и понимаешь: ты сказал нечто очень важное для себя и тем самым снял камень молчания со своего сердца.
Лев Шлосберг, Псковский тюремный замок