Все персонажи, события, названия организаций и места, описанные в данном рассказе, являются полностью вымышленными и созданы исключительно в художественных целях. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, реальными событиями, действующими или существовавшими организациями и учреждениями — случайно и непреднамеренно. Рассказ представляет собой художественное произведение.
Рядовой Алексей Сибирцев прибыл в расположение 331-го гвардейского парашютно-десантного полка в середине октября, когда осень уже раздела деревья догола, а небо над костромским полигоном висело низкое и серое, как старая солдатская шинель, из которой вынули плечи. Ему было девятнадцать лет, и он был самым молодым пополнением в третьем взводе второй роты. По документам он числился рядовым срочной службы, призванным из глухой сибирской деревни с названием, которое никто в штабе не мог выговорить с первого раза, — что-то длинное, с шипящими и тремя гласными подряд. По факту он был мастером спорта по армейскому рукопашному бою, чемпионом Сибирского федерального округа среди юниоров и человеком, который провел на татами больше часов, чем все его новые сослуживцы вместе взятые, включая сержантский состав и пару офицеров, которые когда-то баловались самбо. Но он не рассказывал об этом. Он вообще не любил рассказывать о себе. Слова — это просто колебания воздуха, звуковые волны, которые затухают через долю секунды после того, как произнесены. Татами — вот где проверяется правда. На татами ты либо делаешь, либо падаешь, и никакие слова не изменят результат.
Взвод встретил его так, как обычно встречают новобранцев в десантных войсках. Без оркестра. Без приветственных речей. Без фальшивых улыбок и обещаний помочь освоиться. Сержант Кудинов, коренастый мужик двадцати пяти лет с бычьей шеей и руками, похожими на две кувалды, которые он нарастил за годы фанатичной работы с железом в батальонном спортзале, оглядел новичка с ног до головы и хмыкнул. Этот хмык содержал в себе целую гамму эмоций: презрение, снисхождение, уверенность в собственном превосходстве и легкое удивление — как будто Кудинов не мог поверить, что военкомат способен прислать в десант нечто настолько неподходящее по габаритам. Сибирцев стоял в строю, худой как щепка, с длинными руками, которые, казалось, были взяты напрокат у более крупного человека и еще не подогнаны по размеру. Рост у него был сто восемьдесят пять сантиметров, вес — семьдесят два килограмма, и большая часть этого веса приходилась на кости, которые выступали под кожей, как детали какого-то странного механизма. Он выглядел так, словно его можно переломить через колено, как сухую ветку, и на это не потребуется значительных усилий.
Кудинов стоял, заложив большие пальцы за ремень, и смотрел на новобранца с выражением человека, который только что обнаружил в своей тарелке нечто инородное и теперь решает, выбросить это сразу или сначала попробовать на вкус. — Это что за пополнение? — спросил он у старшины, даже не понижая голоса. Его голос разнесся по плацу, отражаясь от стен казармы. — Вы что, с городского морга рекрутов набираете? Или в военкомате перепутали десант с библиотечным техникумом? Старшина, пожилой прапорщик с седыми висками и усталым лицом человека, который видел достаточно, чтобы не удивляться ничему, что-то ответил про разнарядку из военкомата и про то, что все документы у рядового в порядке, медкомиссия пройдена без ограничений. Кудинов уже не слушал. Он подошел к Сибирцеву вплотную — от сержанта пахло табаком и армейским мылом, тем самым, с резким запахом карболки, — и заглянул ему в глаза с выражением, которое должно было заставить новобранца отвести взгляд. Сибирцев не отвел. Он смотрел прямо перед собой, как положено по уставу, и его глаза были спокойными, как поверхность лесного озера в безветренную погоду.
А вы есть в MAX? Тогда подписывайтесь на наш канал - https://max.ru/firstmalepub
— Значит так, салага, — произнес Кудинов. Он говорил медленно, растягивая слова, как человек, который привык, что его слушают. — Ты попал в десант. Здесь не любители, здесь профессионалы. Здесь каждый день — это проверка. Проверка на прочность, на выносливость, на характер. Если ты думаешь, что отсидишься за чужими спинами, — ошибаешься. Мы тебя проверим. Лично я проверю. И поверь мне, это будет незабываемо. Понял? — Так точно, товарищ сержант, — ответил Сибирцев. Его голос был ровным, без дрожи. — Разрешите идти? — Иди, — Кудинов махнул рукой и отвернулся. Сибирцев остался стоять, глядя прямо перед собой и думая о том, что ничего нового в этой ситуации нет. Армия везде одинакова. Новобранец должен доказать, что он чего-то стоит. Если он не докажет — его сломают. Если докажет — примут. Механика простая, как автомат Калашникова. И он был готов к этой проверке. Он был готов к ней последние пять лет, с тех пор как впервые переступил порог зала для рукопашного боя в родном Новосибирске.
В течение следующих двух недель Сибирцева не трогали. Это был период наблюдения — стандартная процедура в любом армейском коллективе. Старослужащие присматривались к новобранцам, оценивали их поведение, отмечали, кто проявляет слабость, а кто держится с достоинством. Они смотрели, как новички бегают кросс, как подтягиваются на перекладине, как реагируют на окрики и замечания. Это был естественный отбор, который происходил без формальных правил, но с очень четкими критериями. Тех, кто не проходил отбор, ждали месяцы унижений — или перевод в хозвзвод, что считалось позором, сравнимым с дезертирством. Сибирцев не давал поводов для агрессии. Он не лез на рожон, не спорил со старшими, не пытался выслужиться перед офицерами. Но он и не заискивал, не унижался, не просил поблажек. Он просто делал свою работу. Он выполнял все нормативы — кросс на три километра, подтягивания, отжимания, полосу препятствий, стрельбы, тактическую подготовку. Он делал это ровно на том уровне, который требовался для оценки «хорошо». Не «отлично», не «выдающийся результат», не «рекорд батальона». Просто «хорошо». Он не высовывался и не привлекал внимания. Он знал, что показывать всё, на что ты способен, в первую же неделю — это стратегическая ошибка. Так ты немедленно становишься угрозой для сложившейся иерархии, а угрозу в армии стараются устранить быстро и без лишних церемоний. Лучше быть серой мышью. До поры до времени.
Однако Кудинов не был бы сержантом, если бы не чувствовал фальшь. Он наблюдал за новобранцем и видел нечто, что не мог сформулировать словами, но что вызывало у него смутное беспокойство. Сибирцев двигался не так, как обычный новобранец. В его движениях не было суеты, не было лишних усилий, не было той угловатой неуклюжести, которая свойственна людям, впервые надевшим армейскую форму. Он двигался экономно, точно, словно каждое его действие было заранее просчитано. Он никогда не спотыкался на полосе препятствий. Он никогда не ронял оружие. Он никогда не задыхался после кросса, хотя пробегал дистанцию в общем темпе взвода. Это было подозрительно. Очень подозрительно. И Кудинов решил, что пора провести углубленную проверку.
Проблема окончательно созрела на учениях. Это были плановые трехдневные учения по боевому слаживанию подразделений, которые проходили на полигоне в двадцати километрах от части. Место было стандартным для таких мероприятий: пересеченная местность, редкий смешанный лес, овраги, заросшие кустарником, старая грунтовая дорога, разбитая гусеничной техникой, и стрельбище с фанерными мишенями, которые изображали условного противника. Три дня взвод жил в палатках, рыл окопы полного профиля, отрабатывал наступление на позиции условного противника и стрелял холостыми патронами, которые пахли кислым порохом и оставляли на затворах серый нагар. На третий день, когда основная программа учений была выполнена и командир роты капитан Звягинцев распустил личный состав на отдых, Кудинов решил, что момент настал. Усталость после трех дней в поле, холодный осенний воздух, отсутствие офицеров поблизости — всё складывалось идеально.
Он собрал взвод на небольшой поляне, окруженной редким березняком. Осеннее солнце висело низко над горизонтом, пробиваясь сквозь голые ветки длинными косыми лучами, которые отбрасывали на утоптанную землю причудливые тени. Воздух пах прелой листвой, сырой землей и остатками пороховой гари от недавних стрельб. Где-то вдалеке тарахтел дизельный генератор, и этот звук смешивался с криками галок, круживших над полигоном. — Значит так, бойцы, — произнес Кудинов, расхаживая перед строем. Он заложил руки за спину и выглядел как генерал перед решающим сражением. — Основная программа выполнена, у нас есть свободный час. Предлагаю провести его с пользой для боевой подготовки. Отработаем рукопашный бой. Контактный спарринг. Полный контакт, без скидок. И начнем мы с нашего новобранца. Он остановился напротив Сибирцева и посмотрел на него с той особой усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Рядовой Сибирцев, выходи в круг. Покажешь, чему тебя научили в учебке. Если там тебя вообще чему-то учили.
Сибирцев вышел. Он знал, что это неизбежно. Рано или поздно любой новобранец проходит через такую проверку, и от того, как он ее пройдет, зависит вся его дальнейшая служба. Можно испугаться, начать оправдываться, просить пощады, сослаться на больную ногу или ушибленное плечо. Тогда ты станешь изгоем, «чушком», объектом для насмешек и издевательств на весь оставшийся срок. Можно принять бой и проиграть — в этом случае ты получишь ярлык слабака, который тоже останется с тобой надолго, но хотя бы не клеймо труса. А можно принять бой и выиграть — но сделать это так, чтобы не унизить противника и не нажить себе врагов на пустом месте. Это был самый сложный вариант, требовавший не только физической силы, но и психологической точности. Сибирцев знал, как его реализовать. Он делал это раньше.
Кудинов уже снял куртку и разминал плечи. Его торс, обтянутый армейской футболкой, был покрыт мышцами, которые он наращивал годами фанатичных тренировок в батальонном спортзале. Он двигался легко и упруго для своих габаритов — видно было, что рукопашный бой для него не пустой звук и что он провел на этом импровизированном ринге не один десяток спаррингов. Он был уверен в своей победе. Он был больше Сибирцева на пятнадцать килограммов, сильнее физически и гораздо опытнее в армейских драках. — Правила простые, — объявил Кудинов, обращаясь не столько к Сибирцеву, сколько к зрителям. — Бой до сдачи. Кто упал три раза — проиграл. Бить можно всё, кроме паха и горла. Вопросы есть? В строю молчали. Все ждали шоу. Сибирцев поднял руку. Это было настолько неожиданно, что Кудинов на секунду растерялся. Обычно новобранцы не задают вопросов перед спаррингом. Обычно они молчат, бледнеют и пытаются придумать способ избежать избиения. — Товарищ сержант, разрешите обратиться, — произнес Сибирцев. Его голос звучал ровно, без тени страха. — Обращайся, — разрешил Кудинов, прищурившись. — Можно мне пять минут на разминку? Я еще не размялся. А без разминки можно потянуть связки. Или что похуже.
В строю раздались смешки. Сначала робкие, потом всё громче. Кто-то из старослужащих, ефрейтор по фамилии Горохов, крикнул: «Он думает, что это ему поможет! Разминка! Пять минут! Да он и за пять часов не разомнется так, чтобы против Кудинова выстоять!». Другой добавил: «Разминка ему нужна, ага. Чтобы умирать было удобнее. Чтобы мышцы были теплые, когда их ломать будут!». Взвод загоготал. Кудинов усмехнулся и кивнул. — Хорошо, салага, разминайся. Пять минут. Ровно пять минут. А потом я из тебя котлету сделаю. И не говори потом, что я тебе времени не дал.
Сибирцев отошел в сторону, туда, где земля была поровнее и не торчали корни берез. Он начал разминку. Он делал ее медленно, методично, не обращая ни малейшего внимания на насмешки, которые доносились из строя. Суставная гимнастика — вращение плечами, локтями, запястьями, коленями, голеностопами. Каждое движение было выверенным и точным, как в медицинском пособии по лечебной физкультуре. Растяжка — наклоны вперед, назад, в стороны, глубокие выпады, скручивания корпуса. Мышцы разогревались, связки становились эластичными, суставы начинали выделять синовиальную жидкость, которая должна была защитить их от травм при резких движениях. Дыхательные упражнения — глубокий вдох через нос, медленный выдох через рот, концентрация на центре тяжести, который находится на два пальца ниже пупка. Он не просто разогревал мышцы. Он входил в боевое состояние — то особое состояние сознания, которое спортсмены высокого уровня называют «зоной». В этом состоянии мир вокруг сужается до размеров татами, все лишние звуки и мысли исчезают, и остается только чистая, незамутненная готовность действовать. Время замедляется. Движения противника становятся предсказуемыми. Собственное тело работает как идеально отлаженный механизм.
Кудинов наблюдал за ним. Он уже закончил свою разминку — несколько резких ударов по воздуху, несколько приседаний, пара наклонов — и теперь стоял, скрестив руки на груди. На его лице застыло выражение снисходительного ожидания. Он был абсолютно уверен в своей победе. Он был больше, сильнее, опытнее в армейских драках — по крайней мере, так он думал. Он не знал, что за эти пять минут Сибирцев не просто размял мышцы. Он вспомнил всё. Каждую тренировку в школе олимпийского резерва, каждый спарринг на городских соревнованиях, каждый турнир, каждую победу и каждое поражение. Три года в школе олимпийского резерва, где тренировки проходили шесть раз в неделю по три часа. Два года в юниорской сборной Сибирского федерального округа, где он выступал против лучших бойцов от Урала до Дальнего Востока. Сорок семь побед в официальных поединках. Три поражения — и каждое из них научило его большему, чем десяток побед. Всё это он уложил в мышцы — туда, где оно и должно находиться перед боем. Мышцы помнят всё. Мышцам не нужны слова.
Прошло пять минут. Сибирцев выпрямился, встряхнул руками и вернулся в круг. Его движения изменились — это заметил бы любой внимательный наблюдатель. Они стали более плавными, более текучими, как будто его тело превратилось в единую систему, где каждая часть работает в гармонии с остальными. Кудинов, впрочем, не заметил. Он не был внимательным наблюдателем. Он был человеком, который привык полагаться на грубую силу, а грубая сила редко бывает наблюдательной. — Ну что, салага, размялся? — спросил он, поигрывая желваками. — Теперь готов умирать? — Готов, товарищ сержант, — ответил Сибирцев. — Начинаем?
Кудинов кивнул и пошел на него. Он двигался быстро для человека своей комплекции — сказывались годы тренировок. Он попытался схватить Сибирцева за ворот куртки — классический захват, который позволяет контролировать противника и наносить удары коленями в корпус. Этот прием он отрабатывал десятки раз и знал, что против новичка он срабатывает безотказно. Новичок либо отступает, теряя равновесие, либо пытается вырваться, открываясь для удара. Сибирцев не отступил. Он шагнул вперед, навстречу атаке, и это было первое, чего Кудинов не ожидал. Вместо того чтобы уйти от захвата, Сибирцев сам вошел в него, одновременно перехватывая правую руку сержанта и разворачивая корпус. Это был бросок через бедро — базовый прием, который в школе олимпийского резерва отрабатывают до состояния рефлекса, до мышечной памяти, когда тело выполняет движение быстрее, чем мозг успевает его осознать. Кудинов, чей центр тяжести был высоко поднят из-за мышечной массы верхней части тела, перелетел через бедро Сибирцева и рухнул на землю. Удар был тяжелым — воздух вырвался из его легких с характерным свистящим звуком, который был слышен всем сорока зрителям. Взвод, стоявший вокруг поляны, затих. Смех оборвался на полуслове, как будто кто-то выключил звук.
— Раз, — произнес Сибирцев, отступая на шаг и давая сержанту подняться. Он не улыбался, не насмехался, не демонстрировал превосходства. Он просто считал. Кудинов поднялся. Его лицо было красным — то ли от боли в ушибленной спине, то ли от унижения, то ли от того и другого одновременно. Он отряхнул землю с формы и посмотрел на Сибирцева с новым выражением — в его глазах появилась настороженность. — Случайность, — бросил он сквозь зубы, и его голос прозвучал менее уверенно, чем минуту назад. — Ты просто дернулся удачно. Повторим. — Как скажете, товарищ сержант, — ответил Сибирцев.
Кудинов снова пошел в атаку, на этот раз более осторожно. Он не стал пытаться захватить противника — вместо этого он попытался нанести удар кулаком. Прямой правый в голову. Хороший удар, быстрый и сильный, поставленный годами тренировок на боксерском мешке. Сибирцев увидел его. Он увидел его за долю секунды до того, как удар начался — по движению плеча, по развороту корпуса, по переносу веса на переднюю ногу. Он ушел с линии атаки, повернув корпус на сорок пять градусов и одновременно перехватывая бьющую руку сержанта. Его пальцы сомкнулись на запястье Кудинова, а вторая рука легла на локоть, фиксируя сустав. Движение было быстрым и точным — залом кисти, классический болевой прием. Кудинов вскрикнул и начал заваливаться на колени, потому что его сустав отозвался острой болью, и единственный способ уменьшить эту боль — опуститься вниз. — Два, — сказал Сибирцев, отпуская его.
Тишина на поляне стояла абсолютная. Сорок пар глаз смотрели на происходящее с выражением, которое варьировалось от шока до благоговейного ужаса. Никто не шевелился. Никто не комментировал. Даже птицы, казалось, замолчали. То, что происходило в круге, не укладывалось в привычную картину мира. Сержант Кудинов, неформальный лидер взвода, человек, который выиграл не меньше двадцати спаррингов и считался лучшим рукопашником роты, дважды за минуту оказался на земле. И оба раза — от рук тощего новобранца, который еще утром выглядел как ходячий скелет. Кудинов поднялся с колен. Его дыхание было тяжелым и частым, пот градом катился по лбу, а в глазах горела та особая смесь злости и растерянности, которая бывает у человека, столкнувшегося с чем-то, что он не может объяснить. Он смотрел на Сибирцева, и в его взгляде читалась внутренняя борьба — между желанием броситься в атаку снова и трезвой оценкой ситуации, которая подсказывала, что третья попытка закончится так же, как первые две.
— Кто ты такой? — спросил он наконец. Его голос прозвучал глухо, без обычной командирской звонкости. Он был выбит из колеи, и это слышал каждый. — Рядовой Сибирцев, товарищ сержант, — ответил тот. — Я уже докладывал. — Я спрашиваю не твою фамилию, — Кудинов вытер пот со лба. — Я спрашиваю, кто ты такой по жизни. Где ты этому научился? Сибирцев помолчал секунду, потом ответил ровным голосом, без хвастовства, просто констатируя факт: — Мастер спорта по армейскому рукопашному бою. Чемпион Сибирского федерального округа среди юниоров. Три года школы олимпийского резерва в Новосибирске, два года юниорской сборной округа. Сорок семь побед в официальных поединках, три поражения. В учебке я был первым в рейтинге по боевой подготовке, но это не считается — там уровень ниже. Вы спросили, готов ли я умирать. Я готов. Только умирать сегодня, скорее всего, придется не мне.
По строю пробежал ропот. Не громкий, не возмущенный — скорее, изумленный. Люди переглядывались, шептались, и в их глазах читалось то особое выражение, которое бывает у зрителей, когда фокусник достает из шляпы не кролика, а живого тигра. Мастер спорта. Чемпион округа. Школа олимпийского резерва. Эти слова не вязались с тем образом, который они видели перед собой — с тощим парнем, у которого запястья тоньше, чем у некоторых женщин. — Мастер спорта? — переспросил ефрейтор Горохов, тот самый, что громче всех смеялся над разминкой. — Ты серьезно? — Абсолютно, — ответил Сибирцев. — Если хотите, могу показать удостоверение. Оно в вещмешке, в палатке. Там и печать есть, и подпись председателя федерации. Могу принести. — Не надо, — сказал Кудинов. Он все еще стоял, потирая вывернутое запястье, и смотрел на Сибирцева с выражением, которое трудно было описать одним словом. Там была злость — на себя, на свою самоуверенность. Там было унижение — от того, что он, сержант, неформальный лидер, оказался на земле перед всем взводом. Но там было и что-то еще — что-то, что постепенно вытесняло всё остальное. Уважение. Медленное, неохотное, но неоспоримое уважение, которое возникает, когда ты сталкиваешься с мастерством, превосходящим твое собственное на порядок.
— Ты мог бы сказать об этом раньше, — произнес Кудинов. В его голосе не было упрека, скорее — искреннее недоумение. — Мы бы не устраивали этот цирк. Я бы не полез на тебя. Зачем ты молчал? Сибирцев пожал плечами. Движение было спокойным и экономным. — Зачем? Слова ничего не доказывают. Только действия. Если бы я сказал, что я мастер спорта, мне бы никто не поверил. Вы бы решили, что я вру, и всё равно полезли бы проверять. Так что результат был бы тем же самым. Только без элемента неожиданности. Кудинов усмехнулся — кривой, невеселой усмешкой человека, который только что получил урок и еще не решил, благодарить ему учителя или обижаться. — Действия ты продемонстрировал, — сказал он. — Убедительно. Очень убедительно. Я за пять лет службы ни разу не падал так быстро. Даже на соревнованиях по рукопашке в округе, где я выступал в прошлом году, меня так не бросали.
Он повернулся к взводу и рявкнул: — Чего встали? Представление окончено! Разойтись по занятиям! Живо! Взвод неохотно разошелся, продолжая переглядываться и перешептываться. Новость о том, что в роте служит мастер спорта по рукопашному бою, мгновенно разлетелась по расположению, и к вечеру о Сибирцеве знал уже весь батальон. Солдаты из других взводов приходили посмотреть на него, как на музейный экспонат, и уходили разочарованными — тощий парень с длинными руками никак не соответствовал образу чемпиона. Но те, кто видел спарринг своими глазами, рассказывали эту историю снова и снова, обрастая новыми подробностями, и к концу недели легенда о рядовом Сибирцеве уже жила своей жизнью.
С того дня всё изменилось. Сибирцев стал неофициальным инструктором по рукопашному бою для своего взвода. Кудинов, который еще утром собирался сделать из него котлету, теперь подходил к нему после отбоя и просил показать тот или иной прием. Он оказался способным учеником — годы тренировок дали ему хорошую базу, и теперь он быстро схватывал новые техники, которые Сибирцев показывал ему. Другие старослужащие, которые готовились участвовать в избиении новобранца, теперь выстраивались в очередь, чтобы получить совет или замечание по технике. Сибирцев никому не отказывал. Он показывал, объяснял, поправлял стойку, угол удара, положение центра тяжести. Он не держал зла — в конце концов, они действовали по законам армейской иерархии, и их поведение было естественным для этой среды. Просто на их месте должен был оказаться обычный новобранец, а оказался он. Им не повезло. Или повезло — это зависело от точки зрения.
Капитан Звягинцев, командир роты, узнал об инциденте через два дня. Он вызвал Сибирцева в канцелярию и устроил ему формальный разнос за нарушение субординации — сержант все-таки старше по званию, и бросать его через бедро перед строем не вполне уставное поведение. Но когда формальная часть закончилась, Звягинцев отложил бумаги в сторону и посмотрел на Сибирцева с интересом. — Мастер спорта, значит, — произнес он, постукивая пальцами по столу. — И давно? — С шестнадцати лет, товарищ капитан. Выполнил норматив на городских соревнованиях. — И ты все эти две недели молчал? — Так точно. Не видел необходимости докладывать. Это не имеет отношения к выполнению служебных обязанностей. Звягинцев хмыкнул и покачал головой. — Ладно, Сибирцев. С этого дня будешь помогать инструктору по физической подготовке. Будешь вести занятия по рукопашному бою для роты. Два раза в неделю. Официально. Понял? — Так точно, товарищ капитан. — Свободен.
На подведении итогов учений Сибирцев получил звание младшего сержанта и благодарность от командования части за вклад в боевую подготовку личного состава. Кудинов, который после того спарринга стал его ближайшим помощником на тренировках, получил благодарность за организацию дополнительных занятий. История, которая началась как попытка проучить слабого новобранца, закончилась созданием лучшей секции рукопашного боя в учебном центре.
Эта история научила многих. Она научила сержанта Кудинова тому, что внешность обманчива и что настоящий боец не всегда выглядит как гора мышц. Она научила взвод тому, что не стоит спешить с выводами о человеке, которого вы видите впервые. И она научила самого Сибирцева тому, что в армии, как и в жизни, уважение нельзя получить словами — его можно только заслужить действиями. Слова — это просто звук. Действия — это то, что остается. Пять минут разминки, два броска, один болевой прием — и всё изменилось. Взвод решил проучить слабого новобранца. Новобранец попросил не торопиться и дать ему размяться. Они дали ему пять минут. И через пять минут они поняли, что слабый новобранец — это не тот, кого нужно учить. Слабый новобранец — это тот, кто будет учить их. И они учились. Все сорок человек, включая сержанта, который еще утром обещал сделать из него котлету. Армия — это школа жизни, и в этой школе лучший учитель — это опыт. А опыт, полученный на татами, остается с тобой навсегда.