Ночью бабка Светана спала худо. Вернее, она и вовсе не спала, то проваливаясь в мучительное полузабытье, то пробуждаясь сызнова от тяжких дум. Проносились перед ее мысленным взором мгновения прежней жизни. Воспоминания о молодых годах нежданно взбудоражили разум старухи, и она лежала, то и дело охая в уголке, и неприметно для самой себя лила на лежанку слезы.
Затем старой травнице дочь почившая привиделась, в родах отдавшая Богу душу, а следом – и муж. Не дожил он до преклонных лет, в расцвете сил своих помер, и бабка Светана в который раз сокрушенно вздохнула, уставившись взором в темный потолок.
Когда на половине молодых послышался шорох и поднялась Малуша, за окошками было еще темно. Внучка Светаны зажгла лучину, и горница озарилась желтым светом; заплясали по бревенчатым стенам неясные тени.
- Бабушка! Да ты, никак, не спишь? Худо тебе?
Старуха ничего не ответила – не было у нее сил отвечать: ком горьких воспоминаний застрял в горле. Она лишь махнула рукой – мол, ничего, не суетись – и сызнова впала в свое странное полузабытье.
Малуша, однако, отступаться не собиралась. Одевшись, она подошла к бабке Светане, оглядела ее, подала испить с печи теплого отвара.
- Дышать тебе трудно, да? – обеспокоенно вопросила молодая травница. – А может, на крылечко тебя вывести? Я подсоблю тебе! Посидишь, воздуха свежего глотнешь, а?
Старуха покачала головой:
- Ты оставь меня, милая, оставь… принимайся за свои дела… печь растопить надобно… ты хлеб замесить нынче сбиралась…
- Да что мне хлеб, - отчаянно зашептала Малуша, - коли тебе худо?!
- Ты это брось, милая, - отмахнулась бабка Светана. – Дитенку кашу стряпать надобно, мужа кормить! Хозяйство как бросишь? А я чего – лежу себе, аки полено старое… мне ужо ничего не поможет…
- Что ты, что ты! – голос Малуши звякнул медью. – Мы тебя подымем на ноги! Негоже о худом мыслить…
- Тише, тише! – утихомирила ее старуха. – Еремей, неровен час, пробудится! Пущай поспит ангелок… раненько ему подыматься!
На лежанке за занавеской заворочался Третьяк.
- Ну вот… - отрывисто прошептала бабка Светана. – И мужа пробудила… раньше сроку! Ступай… ступай, милая! Пошто со мной… возиться? Сама я все ведаю… отвар мне теперича к полудню надобно испить…
На мгновение Малуше причудилось, будто лицо старухи внезапно потемнело, и она невольно отшатнулась от бабушки. Приглядевшись, травница смекнула, что глаза ее не обманули: баба Светана и впрямь переменилась за ночь. На некогда пухлых щеках ее проступили сквозь кожу темные прожилки вен, глаза ввалились глубоко, и под ними залегли черные тени.
- Бабушка! – испуганно воскликнула Малуша. – Никак, и впрямь тебе худо, да ты пужать меня не желаешь?! Погоди, сейчас по дому управлюсь, и заговоры над тобою почитаю!
- Каковы еще заговоры? – будто бы не смекнула старуха.
- Ну как же! Те, что на восходящее солнце читать надобно. И травой горькой горницу окурить не мешает. Целебный у нее дым-то…
- Вот еще! – слабо отмахнулась старуха. – Не вздумай тут дымить, Малуша! Каково дитенку-то будет спаться? Ты лучше со стряпней управься да перед образом стань на молитву. Это мне, поди, нынче надобнее…
- Молитва молитвою, бабушка, а тут иное требуется!
- Мне лучше ведать, чего требуется! – строго проговорила бабка Светана и попыталась нахмуриться. – Слушай, что сказываю! Но наперед – ступай, печь растопи! Третьяк, вона, подымется скоро. На стол сбирать пора.
- Каша у меня с вечера ужо томится, - всхлипнула Малуша.
- Вот это дело… ступай… оставь меня покамест…
Делать было нечего: утирая слезы, молодая травница поспешила заняться делами насущными. Едва она воротилась с крынкой парного молока, как пробудился Третьяк. Умывшись, он глянул в угол, где лежала старуха, и сел за стол. Малуша поставила перед ним плошку с кашей. Памятуя о давешнем, Третьяк, вестимо, был не в духе, потому приступил к трапезе молча, не проронив ни единого слова.
Из угла бабки Светаны донеслось тихое похрапывание, и Малуша, порешив, что старуха задремала, сама нарушила молчание.
- Пошто ж ты, Третьяк, бабушку мою не жалеешь? – с укором прошептала она. – Ведь ей нынче вовсе худо!
- С чего ты порешила, будто не жалею? – хмуро отозвался он. – Да токмо это порядка заведенного не переменит! Ежели я – глава семейства, меня вам и слушаться надлежит, угодно вам это али нет!
- Бабушка завсегда с тобою ласкова бывала! Грех тебе жалобиться.
- А я и не жалоблюсь! – обжег жену взглядом Третьяк. – Живу себе, дело свое делаю, кормлю семейство, да токмо благодарности от вас не дождешься! Как иной кто рыбы костлявой натащит али грибов червивых – это для вас сущий праздник, а мои труды и старания ни ты, ни баба Светана не примечаете!
- Будет тебе околесицу нести, все мы примечаем.
- Ан нет! – тряхнул головой Третьяк. – Разве хоть слово доброе я от тебя слыхал за последнее время? Я – добытчик, кормилец, а ты глядишь на меня, аки на пустое место! Мыслишь, стану ласку твою выпрашивать? Нет, принижаться я более не стану… прошли те времена…
Он желчно усмехнулся, подчищая плошку. Малуша вздрогнула и проговорила:
- Ничего я не мыслю. Об одном токмо прошу: будь добрее с бабушкой! Она тебя сыном кличет…
- Вот в том и кроется ваше двуличие: на словах – одно, а в душе – другое! Чую, что не люб я вам обеим, да токмо ничего теперича не поделаешь! Перед Богом мы с тобою венчаны! Ты – жена моя, и слушаться меня станешь! Я из тебя дурь-то выбью! Дюже много воли тебе прежде баба Светана давала… ничего… скоро все иначе будет!
- Что ж – иначе? – упавшим голосом вопросила Малуша.
- А то! Некогда мне с тобою лясы точить: работать пора. Молока плесни еще в кружку.
- Еремею оставить надобно…
Третьяк фыркнул:
- Ну, киселя налей! Али в доме теперича Еремей – главный едок?!
Малыш, ворочавшийся доселе за занавеской на большом сундуке, где была устроена ему новая лежанка, подал голос.
- Пробудился! - хмыкнул Третьяк.
Малуша метнулась за занавеску с кружкой свежего молока. Покуда она поила сына, тихо с ним воркуя, Третьяк сидел за столом хмурый и мрачно жевал краюху хлеба, запивая киселем.
- Носишься с Еремеем чересчур! – недовольно изрек он, когда жена воротилась. – Не девка, чай! Скоро сам стану его уму-разуму учить: там ужо и конец придет твоим глупостям!
- Так мал он еще! – возмутилась Малуша. – Как же – не носиться мне с ним? Сын едва слова складывать научился, а ты…
- А я сказываю, что зиму спустя в свои руки дело возьму! Тебе дай токмо волю – распустишь парня, и всего делов! Я своего сына растить стану, как почитаю надобным!
- Чего ты…
Травница прикусила язык, дабы не сорвались с него опасные слова. Третьяк сверкнул взглядом:
- Ну? Сызнова перечить мне станешь?
- Не стану…
- Вот и молчи! Народишь девку – вот и возись с ней да сопли утирай, а сын – моя забота!
- Оставь покамест Еремея! – тихо проговорила Малуша. – Пущай подрастет малость. Придет время, и он тебе помощником станет.
- Сам порешу, когда своего сына к делу приучать! Пошто противишься? Али не мой это сын, а?!
- Твой… - переменилась в лице травница. – Чей же еще…
- Да вот и я мыслю – чей, ежели не мой? Во́лос-то у него светлый, глаза – ясные. Ни дать ни взять – сын своего отца!
- Чего это ты… - испуганно пробормотала Малуша. – Потешаешься надо мною, никак?
- Какова уж тут потеха! Всякое, бывает, в голову лезет… всякое…
И, поднявшись из-за стола, Третьяк шагнул за занавеску, где копошился на своей лежанке Еремей.
- Эх-х… - стиснул зубы он. – Хоть бы чего-то от отца родного взял… нет же! Ни с ноготок на меня не походит!
И, сокрушенно махнув рукой, Третьяк вышел вон из избы.
Малуша кинулась к сыну и крепко сжала его в объятиях, а затем залилась горькими слезами.
- Никогда… никогда тебе не быть таковым, как он… - шептала она. – Сынок мой… Еремеюшка…
Малыш, непонимающе обвивая шею матери руками, сам захныкал.
- Будет, будет вам! – донесся с лежанки голос бабки Светаны. – Господь все видит… Господь спасет и сохранит…
- Бабушка! – опомнилась Малуша. – Ты все слыхала, никак?
- Слыхала… потому и сказываю: видит все Господь… не уймет никак Третьяк свой норов… но однажды это случится…
- Чего случится?
- А-а-а… - старуха махнула рукой и сызнова будто бы провалилась в небытие.
- Ох, бабушка! – травница поспешно утерла слезы. – Я скоро! Сейчас Еремея накормлю, со стряпней управлюсь да стану на молитву, как тебе и обещала… скоро я… скоро…
Бабка Светана уже не отзывалась, погруженная в дрему. Покуда Малуша суетилась, бегая то на двор за водой, то в погреб, минула первая половина дня. В полдень молодая травница, уложив Еремея спать, напоила старуху отваром и стала перед образами на колени в долгой молитве.
Спустя некоторое время Малуша вздрогнула от неожиданности, когда воцарившуюся тишину внезапно нарушил непривычно-скрипучий бабушкин голос:
- Ступай ко мне, милая… потолковать надобно…
Поднявшись с колен, молодая травница подошла к старухе и уселась на краешек ее лежанки.
- Что, бабушка? Отвару подать?
- Нет, нет… ты меня выслушай… прости меня, девонька… прости бабку свою старую…
- Да о чем ты?!
- Тише, сына пробудишь… прости, что супротив воли заставила тебя замуж пойти… мучит меня совесть… нету вам житья с Третьяком, нету!
- Да будет тебе, бабушка! – глотая слезы, отозвалась Малуша. – Это ли главное? Главное, чтоб ты на ноги стала!
- Чего я… тебе жить, милая, и твоя жизнь меня заботит… прости меня, грешную… нету сладу промеж вами…
- Сладу нету, потому как Третьяк – человек трудный! Разве я по своей воле бранюсь с ним, бабушка?
- Вот я и сказываю: прости… мыслила я, наживете вы себе и добра, и счастья… грешным делом чаяла – позабудешь ты своего чародея…
Малуша покачала головой:
- Никогда я его не позабуду… да и как сумею, ежели Еремей у меня всякий день перед глазами? Ох, бабушка… ох…
- Чего ты, милая?
- А ведь настало время мне тебя ослушаться! Дашь ты на то свое добро али нет, а пойду я рано поутру в лес к Ведагору… стану просить его о твоем исцелении, в ноги ему брошусь! Пущай и отдал он тот перстень князю, но не беда! Пущай придумает что-нибудь, лишь бы ты на ноги стала! В его это силах…
- Не надобно, Малуша… не надобно… срок мой подошел… смириться надобно…
- Ни за что! – с жаром воскликнула травница и вскочила на ноги.
За занавеской пробудился Еремей, но Малуша, не замечая этого, горячо зашептала бабушке:
- Вот увидишь, все будет ладно! Завтра поутру побегу в лес!
- Третьяк осерчает…
- А мне все равно! – сверкнула взглядом Малуша. – Авось, он о том и не прознает! А ежели и прознает – что угодно вытерплю, токмо бы тебя спасти!
- Будет тебе, милая… уймись… - всхлипнула бабка Светана.
- Я все порешила, бабушка! – твердо произнесла травница. – Не управиться тут простыми снадобьями… али позабыла ты, что чары темные тебя погубить могут?!
- Чары это али нет – одному Богу ведомо… - пробормотала старуха. – В его все власти, а не чародея твоего…
Малуша ничего не ответила: шмыгнула за занавеску, успокоила Еремея, спела ему колыбельную, но тот никак не желал утихомириться. Дозволив сыну возиться с потешками, травница сызнова стала на молитву и простояла эдак довольно долго – покуда косые лучи заходящего солнца не скользнули в окошки.
- Солнце садится за лес… - подала голос бабка Светана. – Третьяк скоро пожалует… вот и конец дню… солносяд* пришел…
И, взаправду, Малуша припомнила, как прежде бабушка заход солнца солносядом кликала. Что-то дрогнуло в ее душе, и из глаз травницы полились невольные слезы. А бабка Светана, как назло, затянула старую обрядовую песню:
Солнце красно-о-ое,
Солнце ясно-о-ое,
Не садись за лес,
Ночку не пускай!
Солнце ясно-о-ое,
Дай пожить еще
Красной девицей,
Вольной пташкою…
Громкие шаги в сенях заставили Малушу вздрогнуть и спешно подняться с колен, утирая слезы. Спустя пару мгновений в горницу вошел Третьяк.
- Чего у вас тут эдак сумрачно? – бросил он, оглядевшись. – Лучину, никак, позабыли зажечь?
- Я сейчас! – шмыгнула носом травница, управляясь возле печки. – Сейчас к вечере соберу. Похлебка давно готова…
- Поди-ка сюды, Еремей! – подозвал Третьяк сына.
Тот, замешкавшись в нерешительности, все же притопал к отцу, сидящему на лавке. Малуша искоса наблюдала за ними.
- Гляди, чего принес я тебе!
С этими словами Третьяк достал из-за пазухи деревянную лошадку и протянул Еремею.
- Нешто одумался… нешто… - бормотала бабка Светана себе под нос.
Тот вечер в доме прошел на редкость тихо. Третьяк улегся сразу после вечери, а Малуша, убаюкав Еремея, сызнова стала на молитву. То и дела кидая взгляды на лежащую бабушку, она все крепче убеждалась в правильности своего решения. Надобно было просить любой помощи у Ведагора…
Молодая травница, окончив молитву, пала ниц перед образами, и долго эдак пролежала в тайных думах. Встрепенувшись уже под утро, она смекнула, что задремала, а за окошком потихоньку начало светать.
Бросив взгляд на бабушку, Малуша обомлела. Ее бросило в жар, затем – в холод. На одеревеневших ногах она подошла к лавке старухи и рухнула перед ней на колени, потрясенная.
«Не поспела… не поспела…» - то и дело повторяла травница, шевеля побелевшими губами. Опомнившись, она кинулась на свою половину избы и растолкала спящего мужа.
- Третьяк! Третьяк! Подымайся! Померла бабушка!
И Малуша залилась горькими слезами…
_____________________________________
*Солносяд (солнцесяд, вечёрка) – название заката на Руси (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 54. Истинный дар)
Поддержать канал: https://dzen.ru/literpiter?donate=true