Закрутка

— Это что у тебя, тряпка какая-то выпала? Девочки, смотрите, у Алинки кукла! Из лоскутков! Ей же тринадцать, а она в куклы играет!

Я сидела на корточках у крыльца школы и не успела затолкать её обратно в рюкзак. Она выпала сама, когда я доставала телефон, — выкатилась на бетон, маленькая, в синем платочке, и легла лицом вверх. То есть легла бы лицом, если бы у неё было лицо. А лица у неё нет. Только белая скрутка из плотного полотна, перевязанная крест-накрест красной нитью, и оттого Кристина и две её подружки засмеялись ещё громче.

— У неё и глаз нету! Жуть какая. Малявка, ты с ней спишь, что ли?

— Не твоё дело, — сказала я и сунула её в самый низ, под учебники, под мешок со сменкой, как можно глубже.

Руки у меня стали чужие и слишком быстрые. Я застегнула молнию не с того края, она заела, я дёрнула, чуть не порвала. Кристина стояла надо мной, жевала жвачку и смотрела сверху вниз, как смотрят на что-то, что само виновато, что попалось.

— Ладно, играй, — протянула она лениво. — Детишки маленькие.

И они ушли, все три, цокая подошвами, а я ещё сидела на корточках, будто шнурок завязываю, хотя на мне были туфли без шнурков.

***

Куклу мне сделала бабушка Матрёна. Это мамина мама, она живёт в Зорянке, это другое село, за рекой и за двумя полями, туда автобус ходит по вторникам и пятницам, и то если не сломается. Мы с мамой ездим к ней раза три-четыре в год: на её день рождения, и осенью за картошкой, и ещё когда мама с папой поссорятся — тогда мама собирает сумку и говорит: «Поедем к бабе, проветримся», и мы едем, и бабушка ни о чём не спрашивает, только ставит чайник и режет хлеб.

Бабушке семьдесят с лишним, она маленькая, сухонькая, руки у неё в коричневых пятнышках и всегда тёплые. Она много чего умеет руками: и носки вяжет, и тесто месит так, что оно потом само поднимается до краёв кастрюли, и куклы крутит. Не шьёт, а именно крутит — из лоскутков, без иголки. Это у них в роду так заведено, она говорит, её саму её бабка учила, а ту — её.

Мне она сделала такую куклу, когда мне было пять. Я тогда болела, лежала у неё на печке, и мне было скучно и жарко. Бабушка села рядом на табурет, достала из сундука узелок с лоскутами — там у неё хранятся самые красивые, она их годами собирает, обрезки от хороших платьев, от рубашек, от занавесок, — и стала при мне скручивать. Свернула плотную белую тряпицу в тугой столбик — это туловище. Перетянула ниткой шею и пояс. Из другого лоскутка скрутила ручки, примотала по бокам. Надела рубашечку, юбочку, повязала синий платок. И всё. Лица не нарисовала.

— Бабушка, а почему у неё лица нет? — спросила я тогда. — Давай глазки нарисуем.

— Нельзя глазки, — сказала бабушка и пригладила кукле платок. — Безликая она. Так положено. Сделаешь лицо — в неё кто-нибудь чужой через глаза вселится, беду накличет. А без лица она ничья и оттого добрая. Я её добром скрутила, на здоровье тебе. Будет тебя беречь.

Я тогда ничего не поняла про беду и про «вселится», мне просто понравилось, что она только моя, и что она тёплая, потому что бабушка её только что из рук выпустила. Я назвала её Синеглазкой — хоть глаз и нет, а всё равно Синеглазка, из-за платка. И я с ней не расставалась. Возила домой, спала с ней, сажала за стол. Мама смеялась: «Куда ты её, она же не настоящая», а я отвечала, что настоящая, самая настоящая.

***

А потом я выросла. Вернее, мне стали говорить, что я выросла.

Сначала мама убрала Синеглазку с подушки: «Большая уже, давай на полочку её посадим, пусть сидит красиво». Потом в школе все завели телефоны получше, и разговоры пошли про блогеров, про то, у кого какие наушники, и кукла из лоскутков рядом с этим была как валенок на дискотеке. А в прошлом году к нам в класс пришла Кристина, перевелась из райцентра, и с ней пришло слово «детский сад». Это у неё было самое страшное ругательство. Кто чем-то увлекался не тем — «детский сад». Кто чему-то радовался по-настоящему — «детский сад». Я быстро поняла, что лучше ничему не радоваться вслух.

И Синеглазку я спрятала. Не выбросила — это я бы никогда, — а убрала с полки в ящик стола, под тетради. А в школу зачем потащила? Сама не знаю. Был контрольный день, я волновалась, и утром, когда мама ещё спала, я сунула её в рюкзак — просто чтобы была рядом. Глупо. Вот и допрыгалась.

Весь тот день после крыльца я ходила как оплёванная. На математике Кристина обернулась и одними губами сказала: «Ма-ля-вка». На перемене кто-то у фонтанчика хихикнул, когда я проходила. Может, и не про меня вовсе, а мне казалось — про меня. Я решила: всё. Хватит. Приду домой и уберу Синеглазку куда-нибудь совсем далеко, на антресоли, чтоб глаза не мозолила. Чтоб даже случайно не выпала больше.

***

Живём мы вдвоём с мамой в обычном доме на краю села, и стенка у нас общая с соседями. Маму мою зовут Анжела, она у меня молодая ещё, ей и сорока нет. А за стенкой живёт тётя Лена с мужем и дочкой Полинкой. Полинке пять лет, она маленькая, белёсая, с двумя жидкими хвостиками, и она ходит за мной как привязанная. «Алина, а почитай», «Алина, а пойдём гулять», «Алина, а ты меня любишь?». Я её то гоняю, то жалею. Чаще жалею. Она смешная и доверчивая, и у неё всегда нос в чём-нибудь — то в варенье, то в зелёнке.

В тот вечер мама была на смене — она работает в пекарне, печёт хлеб, уходит, когда темно, и приходит, когда темно. Папа… папа у нас то есть, то нет, сейчас был на заработках, далеко. Я осталась дома одна и собиралась как раз лезть на табуретку к антресолям с Синеглазкой в руке, когда в стенку забарабанили.

Стучала тётя Лена, кулаком, часто.

— Алина! Алиночка, ты дома? Открой, ради бога!

Я открыла. Тётя Лена стояла на пороге в халате, простоволосая, с Полинкой на руках, и Полинка ревела — не капризно, а страшно, навзрыд, захлёбываясь.

— Алин, побудь с ней, а? Деду плохо стало, моему отцу, мне в больницу надо, «скорая» уже там… Витя на вахте, оставить не с кем, а её куда я в больницу… Посидишь? Я тебе заплачу, я что хочешь…

— Сидите, конечно, — кивнула я. — Идите уже.

Тётя Лена сунула мне Полинку, та вцепилась мне в шею горячими ручками, и тётя Лена побежала, на ходу попадая ногой мимо тапка. А я осталась стоять посреди комнаты с орущей пятилеткой на руках и с куклой, которую так и не успела спрятать, — она всё ещё была у меня в другой руке.

***

А на улице началась гроза.

Не дождик, а настоящая, с ветром. Налетело быстро, как всегда летом: сначала потемнело, потом ударило где-то близко, и весь дом будто подпрыгнул. Полинка от грома зашлась ещё пуще. Я её и качала, и носила по комнате, и водички предлагала, и мультик включила — она ничего не видела и не слышала, только орала, и личико у неё стало мокрое и красное, и я уже сама чуть не плакала, потому что не знала, что делать. Свет мигнул раз, другой — и погас.

Стало совсем темно. За окном полыхало, гремело, по стеклу хлестало так, будто кто горстями песок бросал. Полинка завизжала так, что у меня в ухе зазвенело, выгнулась дугой, и я еле удержала её, чтоб не выронить.

— Тихо, тихо, маленькая, — бормотала я. — Сейчас, сейчас…

Я нашарила в темноте телефон, включила фонарик. И в этом синеватом свете Полинка вдруг увидела Синеглазку. Я её всё это время в руке держала, забыла совсем, что держу.

Полинка перестала орать. Не сразу — сначала всхлипнула, потом ещё раз, потом протянула мокрый пальчик и потрогала кукле платок.

— А кто это? — спросила она шёпотом, икая.

— Это… — я сглотнула. — Это Синеглазка.

— А почему у неё глазок нет?

И тут я зачем-то — сама не знаю зачем, может, чтоб только она не начала снова, — рассказала ей всё, как когда-то мне бабушка рассказала. Что кукла безликая нарочно. Что без лица она ничья, и оттого через неё никакая беда к человеку не подберётся — не за что зацепиться. Что её добром скрутили, тёплыми руками, и пока она рядом — ничего плохого не случится.

— Совсем-совсем ничего? — спросила Полинка.

— Совсем, — ответила я твёрдо. — Она знаешь какая сильная. Она ничего не боится. Ни грома, ни темноты. Она маленьких бережёт.

Полинка взяла её обеими ручками, прижала к себе и затихла. Громыхнуло ещё раз, близко, — она только сильнее обняла куклу и зажмурилась. Не закричала. И я сидела на полу в темноте, держала на коленях чужого перепуганного ребёнка, который держал мою куклу, и думала: вот ведь. Тринадцать лет, детский сад, малявка. А кукла-то и вправду уняла беду. Не телефон, не мультик, не я. Она.

Свет дали через полчаса. Полинка уснула у меня на руках с Синеглазкой под щекой. Я перенесла её на диван, укрыла пледом, а сама села рядом и долго смотрела на них двоих в свете торшера. И стыдно мне было — но не за неё, безликую. За себя. За то, что хотела её на антресоли.

***

Тётя Лена вернулась под утро, серая от усталости, но сказала, что деда откачали, что обошлось. Она всё совала мне деньги, я не взяла. Полинка спала так крепко, что её перенесли домой, не разбудив, и Синеглазку из рук не отняли — так с ней и ушла.

Я думала, на этом всё. Но вышло иначе.

Через два дня было воскресенье, и у нас во дворе, как всегда в хорошую погоду, собралась вся мелюзга — на качелях, в песочнице. И девчонки мои там были, и Кристина в том числе: они с матерью к кому-то в гости приехали в наш конец села. Я сидела на лавочке, смотрела в телефон и делала вид, что меня тут нет. И вдруг слышу — Полинка. Громко, на весь двор, своим тоненьким голоском:

— А у меня кукла волшебная! Мне Алина дала! Она безликая, через неё беда не пройдёт, её добром скрутили!

Я подняла глаза. Полинка стояла посреди двора и держала Синеглазку над головой, чтоб всем было видно. А вокруг — дети. И мои девчонки. И Кристина уже открыла рот, уже набрала воздуху, я по лицу её видела, что сейчас будет: «фу, тряпка», «детский сад», «малявка тоже играет».

И я встала с лавочки.

***

Я сама не помню, как оказалась рядом с Полинкой. Помню только, что в животе у меня всё сжалось в холодный комок, как перед тем, как с вышки в воду прыгнуть, — а я один раз прыгала, и до сих пор помню эту секунду, когда уже не назад.

— Это моя кукла, — сказала я громко. Так громко, что сама удивилась. — Мне её моя бабушка скрутила. Из лоскутков. Без лица — так положено, чтоб через неё к человеку беда не подобралась. Ей сто лет такому обычаю, может, и больше. Это, если хотите знать, старинная вещь, а не тряпка.

Двор затих. Кристина закрыла рот. Потом всё-таки усмехнулась:

— Ну и ходи со своей тряпкой…

— Это не тряпка, — перебила я. И уже не холодно мне было, а наоборот, горячо, и слова шли сами. — Тряпка у тебя в кармане, чтоб телефон протирать. А это — закрутка. Её руками делают, без машинки, без иголки даже. Моя прабабка такие крутила, и её мать. У тебя есть что-нибудь, что твоя прабабка своими руками для тебя сделала? Нет? Вот и помолчи тогда.

Не знаю, откуда у меня это взялось. Я вообще тихая, я с Кристиной никогда не спорила. А тут — будто бабушка за меня говорила. Кристина пожала плечами, сказала «больно надо», и отвернулась, и пошла к качелям. И девчонки за ней. И всё. Никто больше не смеялся. Полинка стояла рядом, прижимала к себе куклу и смотрела на меня снизу вверх такими глазами, будто я только что гору сдвинула.

А я стояла и чувствовала, как отпускает тот холодный комок. Совсем отпускает. И ещё я поняла одну вещь, простую: смеяться-то они смеялись, а ни у кого из них ничего такого нет. И не будет. А у меня есть. И мне это не стыдно. Мне это, оказывается, дорого.

***

В ближайшую пятницу я попросила маму:

— Поедем к бабушке?

Мама удивилась — мы недавно были, и ссоры с папой не было, папа вообще в отъезде. Но я ответила, что соскучилась, и это была правда. Мама посмотрела на меня внимательно, как умеет, и согласилась.

В автобусе я всю дорогу думала, с чего начну. А когда мы вошли, и бабушка засуетилась, и чайник, и хлеб, — я не выдержала, выпалила прямо с порога:

— Бабушка, научи меня крутить такую же. Закрутку. Я хочу сама.

Она замерла с ножом над хлебом. Положила нож. Отвернулась к окну, будто там что-то увидела, постояла так чуть-чуть, а потом разом заторопилась, засуетилась и пошла к сундуку, по дороге зачем-то переставив на полке две чашки, которые и так стояли ровно.

— Давно бы так, — проговорила она в сундук, копаясь в узелках. — Я ж думала, переросла ты нас. Внучки-то нынче все в телефонах. А ты, гляди-ка.

Она расстелила на столе чистую тряпицу, высыпала лоскуты — целую горку, разноцветную, и я узнала среди них кусочек в мелкий горошек, и сказала, что у мамы было такое платье, а бабушка кивнула: было, давно, ты ещё не родилась. И мы сели. Мама пристроилась рядом на лавке, смотрела и почему-то всё трогала уголок передника, складывала и разглаживала, складывала и разглаживала, и ничего не говорила, хотя обычно она у нас разговорчивая.

Бабушка взяла мою руку в свою, сухую и тёплую, и стала показывать. Как свернуть туловище — туго, чтоб не разболталось. Как перетянуть шею. Как примотать ручки. У меня сначала ничего не выходило — то перекошу, то нитка соскользнёт, — и я злилась, и бабушка приговаривала: «Не торопи. Она торопливых не любит. Ты ей думай хорошее, пока крутишь, она это в себя возьмёт». Я думала хорошее. Думала про Полинку, как она зажмурилась и обняла куклу в грозу. Думала про маму, которая печёт хлеб в темноте, чтоб у нас этот хлеб был. И руки потихоньку слушались.

Осталось повязать поясок. Бабушка протянула мне готовую тесёмочку, но я мотнула головой. Подняла руки, развязала на конце своей косы ленту — синюю, в тон тому, первому платку Синеглазки, я её утром нарочно вплела, хоть тогда ещё сама не знала зачем, — и обвязала этой лентой свою куклу по поясу. Свою, новую, первую. Коса у меня тут же расплелась и упала на плечо, и пускай.

Бабушка смотрела, как я затягиваю узелок, и всё гладила, гладила ладонью по столу пустую скатерть, будто там лежал ещё один лоскут, которого не было. А мама вдруг встала, вышла зачем-то в сени и долго не возвращалась.

***

Куклу я скрутила кривенькую. Одна ручка вышла толще другой, платок сидел набекрень. Но она была моя, и я знала про неё каждую складку, потому что каждую складку сделала сама.

А Синеглазку я Полинке отдала насовсем.

Это я ещё в автобусе решила, по дороге туда. Что бабушкина закрутка пусть остаётся у Полинки — той она нужнее, та ещё маленькая, ей ещё сто гроз пережить, и пусть кукла её бережёт, как берегла меня. А я себе новую скручу. Так и сделала. Привезла, отдала. Полинка запрыгала, потом вдруг засомневалась:

— А тебе не жалко?

— Не жалко, — сказала я. И правда не было жалко. — Их же можно ещё скрутить, понимаешь? Сколько хочешь. Бабушка меня научила. Вырастешь — я и тебя научу.

— И я своей дочке скручу? — спросила Полинка серьёзно.

— И ты своей дочке, — подтвердила я.

Дома я посадила свою кривенькую закрутку не в ящик и не на антресоли, а на полку, на самое видное место, рядом с фотографией, где бабушка молодая. Пусть сидит. И если кто придёт и спросит, что это и почему без лица, — я расскажу. Про обычай, про беду, которой не за что зацепиться, про добрые руки, что её скрутили. Расскажу спокойно, не пряча глаз.

Потому что я больше не маленькая, это правда. Только взрослая — это не когда стыдишься того, что любишь. Взрослая — это когда уже не стыдишься.

Автор: G.I.R (Уютный уголок)

Понравился рассказ? Угостите автора чашечкой кофе — тепло читателей вдохновляет на новые истории. ☕️ Угостить кофе

В нашем приложении более 2000 рассказов на любой вкус бесплатно, без скачивания и регистрации, просто заходи и читай ежедневные обновления, от трех рассказов в день.

Приложение «Уютный уголок»