Но в четыре месяца Аля заметила странность. Мальчик перестал следить взглядом за игрушками. Он смотрел в одну точку, или не смотрел вовсе, а просто находился где-то в своём мире, куда вход был закрыт для всех. Врачи разводили руками. Аля с сыном ходили по кабинетам, делали анализы, УЗИ, МРТ. Вердикт был страшным, как выстрел в пустом коридоре: «Тяжёлая органическая патология центральной нервной системы. Ребёнок не будет говорить, ходить и осознавать себя».
Аля вышла из кабинета, держа на руках сына, который просто лежал и дышал, ничего не требуя и не понимая. Она смотрела в его чистые, как небо, глаза и не могла поверить. Она искала виноватых. Сначала думала на врачей, потом на наследственность, но потом она поняла: виноватых нет. Есть только она и этот маленький, неподвижный комочек, который зависит от неё абсолютно во всём.
Сначала Аля решила, что будет воспитывать его сама. Она любила его. Аля читала ему книжки, хотя он не мог её слушать, включала ему музыку, хотя он не реагировал. Она переворачивала его каждые два часа, чтобы не было пролежней, кормила с ложечки, массировала одеревеневшие ножки. Она не спала ночами, потому что он плакал от болей в мышцах, которые не понимали, зачем они созданы.
Виктор сначала пытался помогать. Он носил сына на руках, пока Аля спала, ходил с ними на приёмы, сидел в очередях, но в его глазах появилась пустота. Это был взгляд человека, который готовится к побегу.
И однажды вечером, когда Аля кормила Андрюшу с ложечки и вытирала слюну с подбородка, Виктор собрал чемодан.
— Аля, я не могу, — сказал он, и его голос дрожал. — Я не железный. Я не создан для этого. Я люблю тебя, но я не могу жить с этим... с этим кошмаром.
— Это не кошмар, это наш сын, — тихо сказала Аля.
— Он никогда не узнает нас, — выкрикнул Виктор. — Он не поймёт, кто я, кто ты! Зачем это всё?!
Аля медленно положила ложку и повернулась к нему. В её глазах не было слёз.
— Дешевле платить алименты? — спросила она.
Виктор потупился, просто вышел за дверь, и Аля услышала, как затихают его шаги на лестнице. Через неделю он прислал официальное письмо: развод, алименты. Аля со всем согласилась.
Денег катастрофически не хватало. Алименты от Виктора были нормальными, он платил, видимо, чтобы успокоить совесть, но этого все равно не хватало. Зинаида Петровна помогала, чем могла: сидела с внуком, пока Аля бегала на работу, но сил становилось всё меньше.
Андрюша рос, но не менялся. Он оставался младенцем в большом теле: не сидел, не ползал, не улыбался осознанно. Он просто был. И Аля поняла, что не справляется. Её спина болела от постоянного ношения на руках, хотелось спать и спокойствия.
В тот день, когда она решила отдать Андрюшу в интернат, шёл дождь. Аля шла по коридору интерната, и плакала.
Директор, женщина с добрыми глазами, сказала:
— Вы правильно делаете, мамаша, Вы не справитесь. У нас здесь условия, врачи, уход. Мы будем стараться.
Аля кивнула, оставила Андрюшу.
Первый месяц она ходила в интернат каждый день. После работы она ехала туда, сидела у кровати сына, гладила его по голове, рассказывала ему, что видела на улице, хотя он не слушал.
Потом Аля поняла, что так нельзя. Она не могла жить в таком ритме. Работа требовала времени, мама болела, организм тоже не резиновый. Она стала ездить реже, два раза в неделю, затем раз в неделю, обязательно, по субботам, как на службу. Она приходила, мыла его, переодевала, пыталась делать с ним гимнастику. Врачи говорили, что это бесполезно, но Аля не слушала.
Шли годы. Аля больше не вышла замуж. У неё были предложения, её не зря ценили за красоту и характер. Дважды хорошие, серьёзные мужчины пытались растопить её сердце, но она отказывалась.
- Моё сердце занято, там Андрей.
Ей казалось, что новый брак будет предательством. Она не хотела рожать других детей, боялась, что это будет неправильно по отношению к Андрюше. Да и…. боялась, что повторится история, и второй ребенок тоже будет болен.
Зинаида Петровна старела, болела. Аля ухаживала за ней с той же самоотдачей, но без истерики. Она привыкла.
Долгое время Аля держалась. Она была как тот самый старый, но верный швейный аппарат «Зингер»: скрипит, иногда пропускает стежки, но строчку держит мёртвой хваткой. Она таскала сумки с продуктами, меняла маме Зинаиде Петровне простыни, ездила в интернат и даже умудрялась иногда улыбаться. Но однажды утром она увидела в зеркале не себя, а свою бледную тень. Глаза впали, на скулах появилась та самая землистость, о которой говорят врачи, и которую Аля раньше видела только у чужих пациенток на вокзале.
Сначала она списала всё на усталость.
- Я просто переработала, надо взять выходной.
Но выходной не помог. Через неделю она с трудом смогла подняться с кровати. Аля пошла проходить обследование.
Диагноз прозвучал как приговор, зачитанный на непонятном языке, но Аля поняла его без переводчика. Рак. Она сидела в кабинете он_колога, смотрела на снимки и думала об одном:
- И это всё? Скоро я ум_ру?
— Не паникуйте, — сказал врач. — Будем лечить, ремиссия возможна.
- Мне надо жить, у меня больной ребенок.
Аля привыкла бороться, и этот бой был, по сути, таким же, как все остальные: надо было просто встать и идти. Она ходила на химию, теряла волосы, но купила парик, который был лучше, чем её родные три волосинки. Она бледнела, худела, но навещала Андрюшу в интернате, хотя врачи советовали ей беречь себя. Она не берегла, не умела.
— Ты как? — спрашивала Ирочка, приезжая в больницу с домашними пирожками.
Ирочка теперь работала в бухгалтерии и выглядела солидно, но в глазах у неё всё ещё был тот самый задор, с которым она когда-то запускала яблоком в Светлану.
— Нормально, — отвечала Аля, откусывая пирожок. — Выживу.
Помогал и племянник, сын Ирочки, Серёжа. Студент, худой, вечно взлохмаченный, но с золотым сердцем. Он приносил книги, рассказывал смешные истории, помогал Але ходить.
Ремиссия пришла. Два года Аля жила с чувством, что отвоевала себе ещё немного времени. Она даже начала строить планы: съездить на море, купить маме новые очки, сходить с Андрюшей в парк (пусть он и не поймёт, но воздух-то свежий). Но болезнь вернулась, как незваный гость, который забыл свою шляпу у вас в прихожей и решил зайти снова. Вернулась она с новой силой, метастазами, и врачи развели руками.
В тот год зима была лютой. Морозы стояли такие, что даже воробьи падали замертво. В конце февраля умерла Зинаида Петровна.
Аля не плакала. Она сидела на кухне, смотрела на пустую чашку и думала о том, что теперь она последняя в этом роду, если не считать Андрюши, который никогда ничего не поймёт. И это знание подкосило её сильнее, чем все диагнозы.
— Я всё сделаю, как надо, — сказала Аля, лёжа на больничной койке.
Голос её был слабым, но твёрдым. Она говорила с Ирочкой, которая сидела рядом, на краешке стула, и сжимала руки так, что побелели костяшки.
— Я оформила завещание на тебя, доля в квартире твоя, только надо оформить мамину долю на меня. Андрюша... позаботься о нём. Я знаю, ты не оставишь. Навещай хотя бы раз в месяц.
— Аля, прекрати, ты поправишься.
— Не поправлюсь, я знаю. Сделаем так: ты и Серёжа - оформляйте всё. Я седлаю доверенность на племянника. Мало ли, что там понадобится: документы, подписи. Я хочу, чтобы все было сделано, я успела оформить мамину долю.
Она говорила о квартире с той же деловитостью, с какой когда-то говорила о выкройках. 2/3 квартиры- мамина доля и её доля, а еще 1/3 - доля Андрюши. Всё это сплеталось в юридический клубок, который мог распутать только опытный нотариус, но Аля верила, что любовь и доверие сильнее любых параграфов.
В конце декабря 2014 года, когда на улице уже зажигали гирлянды, Аля получила у нотариуса документы на мамину долю, отдала их Сереже, чтобы переоформил после праздников, не тянул. Мало ли что.
Аля отпраздновала Новый год у Ирочки. Было спокойно, пахло мандаринами, на столе стоял ее любимый оливье. Аля была бледной, но улыбалась. Она даже выпила бокал игристого.
— Ну, с новым счастьем, — сказала она, чокаясь с Серёжей.
— С новым, — ответил племянник и отвернулся, чтобы никто не увидел его слёз.