Аля появилась на свет в тот самый момент, когда её папа, человек с тонкой душевной организацией, окончательно решил, что к отцовству он не готов. Это решение он принял ещё за два месяца до родов, но сообщить о нём матери Али, женщине практичной и лишённой сентиментальности, не решался. Он боялся сцен, а больше всего боялся, что его осудят за бегство от беременной жены. И вот – жену увезли в роддом.
Когда Аля, сморщенная и грозная, как маленький генерал, появилась на свет, папа уже дышал воздухом другого города, где, по его мнению, обязательства не имели такой удушающей плотности, как в их тесной комнатушке в коммуналке. Мать Али, Зинаида Петровна, женщина с волевым подбородком и привычкой всё решать сама, на папу обижалась ровно три дня. На четвёртый день она сказала:
- И фикус с ним.
Аля росла. Коммуналка пахла щами, чужими носками и вечным запахом стирального порошка, который Зинаида Петровна разводила в тазу, чтобы постирать Алины вещи. Жили они втроём: Аля, мама и бабушка, которая была главным стратегическим ресурсом семьи. Бабушка умела штопать дыры на колготках так, что дыр становилось не видно, и варить суп из ничего, да так, что он был очень вкусным.
И вот, когда Але было пять лет, случилось чудо. Их семье, стоящей в очереди на улучшение жилищных условий со времён правления императора Николая Второго, дали двухкомнатную квартиру. Это была не просто квартира, это был фантом, материализовавшаяся мечта, отдельная вселенная с собственной ванной и туалетом, который не нужно было делить с соседом дядей Гришей, вечно читающим газету на троне и поющим арии.
В новую квартиру въезжали с чувством победителей, взявших Берлин. Аля, правда, запомнила только то, что пахло там краской и чем-то вкусным, а на полу лежали огромные рулоны линолеума, на которых было так здорово кататься. Остальное стерлось из памяти, как стерлись бы ярлыки на старых банках, если бы их намочить.
Зинаида Петровна засучила рукава. Алименты от сбежавшего гения были смехотворными, на которые можно было купить либо килограмм хорошей колбасы, либо пару икринок, но икру они не любили, так что покупали колбасу. Этого катастрофически не хватало. Поэтому Зинаида Петровна работала на двух работах. Днем она трудилась экономистом в тресте столовых, а вечером мыла полы в сберкассе. Единственным светлым пятном в этом трудовом марафоне была бабушкина пенсия, которая шла строго на Алины вещи и овощи.
Но бабушка, увы, как и все героические пенсионеры, была смертна. Едва Аля пошла в школе, её не стало. И тогда Аля поняла, что мир — это не только место, где дают квартиры, но и место, где нужно выживать. Она стала самостоятельной. В семь лет она уже умела разогревать обед, не поджигая кухню, и знала цену копейки, потому что мама часто говорила: «Копейка рубль бережёт», хотя у них чаще было наоборот: рубль берег копейку, но куда-то всё равно утекал.
Каждое лето, чтобы разгрузить маму и дать Але подышать воздухом, её отправляли к сестре Зинаиды Петровны, тёте Вале. Тётя Валя жила не в городе, а в царстве природы, которое называлось «дача». Дача была не ахти какой: деревянный дом с террасой, которая скрипела при каждом шаге, и участок, где росли клубника, которую надо было постоянно полоть, морковь, которую надо было постоянно поливать.
В этом раю трудились три сестры: старшая Светлана (дочь тети Вали), средняя Аля и младшая Ирочка (тоже дочь тети Вали). Ирочка была ангелом во плоти. У неё были банты, добрые глаза и врожденное чувство справедливости. Стоило Светлане обидеть Алю, Ирочка тут же вставала на защиту, как маленький, но очень грозный адвокат.
Старшая Светлана была воплощением детского садизма. Ей было четырнадцать, и она считала себя интеллектуалкой. Светлана носила очки с толстыми линзами и любила задавать риторические вопросы.
— Аля, — говорила она, смотря на неё поверх очков, — а почему у тебя носки разные? Ты что, не умеешь пару подбирать? Или у тебя денег нет?
— У нас есть деньги, у них есть целая двухкомнатная квартира.
— Двухкомнатная квартира — это не деньги, это метры, — назидательно отвечала Светлана. — А носки, между прочим, разные.
Аля молчала. Она знала: если сказать Светлане, что носок порвался и мама его штопала, а Аля не хотела надевать заштопанный, она придумает тысячу и одну обидную рифму. Поэтому Аля выработала тактику: просто уходила в огород и поливала помидоры. Помидоры были благодарными слушателями, они не дразнились и давали урожай.
Несмотря на это, Аля любила лето. Во-первых, там была Ирочка. Во-вторых, там была речка, в которой можно было плескаться до посинения. А в-третьих, тётя Валя пекла невероятные шаньги с картошкой. Тётя Валя была человеком-праздником: даже если заканчивались дрова, она умудрялась испечь что-то вкусное на старом примусе.
Однажды, в самый разгар дачного сезона, когда Светлана особенно разошлась и назвала Алю «бесприданницей», случился конфликт. Ирочка, размахнувшись, запустила в старшую сестру недозрелым яблоком. Яблоко, конечно, не долетело, шлёпнулось в лужу, но принцип был соблюдён.
— Ты чего? — взревела Светлана.
— А ты не трогай Алю, — крикнула Ирочка. — Она моя самая лучшая сестра.
Аля стояла между ними, как статуя Богини Справедливости, только без повязки на глазах и с лейкой в руках. Она посмотрела на Светлану, на её очки, на её самодовольную улыбку, и вдруг сказала:
— Света, у тебя в волосах гусеница.
Светлана завизжала и убежала в дом выковыривать из шевелюры мифическое насекомое. Это была маленькая победа, но победа сладкая, как тот самый кисель, что варила бабушка.
Детство кончилось не вдруг, а как-то постепенно, исподтишка. Аля окончила училище. Не институт, а именно училище, такое, где учат на «специалиста по бытовому обслуживанию». Если быть точным, она стала закройщицей. Но Аля не горевала, она была практичной. Диплом был в кармане, а в кармане, как известно, шуршит не только диплом, но и зарплата, пусть и невеликая.
Зинаида Петровна смотрела на дочь с гордостью и усталостью. Она уже подумывала о пенсии и о том, чтобы наконец-то выспаться. Аля вышла на работу.
В её новой жизни было место для двух вещей: работа и дружба с Ирочкой. Ирочка тоже выросла, но не потеряла своей душевной теплоты. Они встречались по выходным, ходили в кино, обсуждали начальников и секреты шитья. Со старшей Светланой отношения поддерживались формально-вежливые: «Здравствуй», «До свидания», «Как дела?», «Нормально». Всё как у взрослых.
Прошло два года. Аля работала в ателье «Силуэт», которое находилось на первом этаже старого дома и пахло тканью, утюгом и надеждами клиенток, желающих сбросить пару сантиметров на талии. Аля была лучшим закройщиком. Она могла на взгляд точно определить размер. Начальство её ценило, клиенты любили, а коллеги побаивались за её острый язычок, который она всё же унаследовала от отца, только направила в полезное русло.
И вот в это царство шитья, выкроек и вечно убегающих ниток вкатился он. Вернее, не вкатился, а вошёл плавной, уверенной походкой человека, который знает, что ему всё к лицу. Его звали Виктор. Он пришёл в ателье на должность старшего инженера по обслуживанию швейного оборудования, что звучало монументально, но по факту означало, что он должен был чинить машинки, когда они закапризничают.
Он был красив той самой сдержанной, интеллигентной красотой, которая так редко встречается в реальной жизни и так часто в женских романах: высокий, плечистый, с тёмными глазами, которые смотрели на мир с лёгкой, снисходительной усмешкой. Ему было двадцать семь, Але двадцать два. Он был старше, умнее и, как казалось Але, абсолютно недосягаем.
Первый раз они столкнулись в узком коридоре склада. Аля ткань, Виктор тащил ящик с запчастями. Они разминулись бы, если бы Аля не споткнулась о собственную ногу, что с ней случалось только в присутствии красивых мужчин. Ткань взлетела в воздух, как стая чёрных птиц, и приземлились на голову Виктора.
— Осторожнее, — сказал он не сердито, а скорее удивлённо. — Вы что, решили меня приодеть?
Аля покраснела до корней волос. Её щёки горели жарче, чем утюг на рабочем месте.
— Простите, я... случайно.
— Везёт же мне, — усмехнулся он, снимая с головы чьи-то будущие брюки. — Вчера на меня упала люстра, сегодня вы. Завтра будет что? Наводнение?
С этого дня Аля стала находить тысячи предлогов, чтобы заглянуть в ремонтную мастерскую. То у неё нитка путается, то иголка ломается, то машинка странно стучит, как будто у неё внутри завелся сверчок. Виктор относился к её визитам с лёгким юмором, но терпеливо, потому что Аля умела улыбаться той самой улыбкой, которая, по словам тёти Вали, «сводила с ума даже забор».
Они начали встречаться: ходили в кино, сидели на скамейках в парке, ели мороженое. Всё было как в павильоне «Счастливая жизнь». Однажды, когда они стояли на мосту и смотрели на воду, Виктор сказал:
— Аля, я много видел женщин. Но ты... ты настоящая. Я хочу, чтобы мы всегда были вместе.
Аля, которая привыкла к тому, что жизнь — это борьба, а не подарок, сначала не поверила, ждала подвоха. Но подвоха не было. Виктор оказался тем редким экземпляром, который действительно говорил то, что думал, и делал то, что говорил.
Свадьба была скромной, без пафоса. Зинаида Петровна плакала от счастья и вытирала слёзы краем парадной скатерти, которую берегла для особых случаев. Ирочка, уже взрослая и серьёзная, была подружкой невесты и держала обручальные кольца так крепко, что чуть не сломала коробочку. Даже Светлана пришла, правда, с таким видом, будто явилась на собственные похороны, но без ехидства. Аля была счастлива настолько, что иногда просыпалась ночью и прислушивалась к дыханию мужа, проверяя, не сон ли это.
Через год родился мальчик, его назвали Андреем, в честь деда Али, который был хорошим человеком и, в отличие от отца Али, никогда никуда не сбегал.
Первые три месяца всё было прекрасно. Андрюша был красивым ребёнком с большими, как у матери, глазами и пушистыми ресницами. Он улыбался, гулил, и Аля позволила себе поверить, что вселенная наконец-то решила закрыть на неё кредит на счастье.