А как бы вы, лично вы поступили, узнав, что ваш сосед укрывает еврейскую семью — если бы это было объявлено преступным и жестоко каралось? Скрыли ли вы, если бы именно ваш дед участвовал в репрессиях или был коллаборантом, когда сегодня вам задали бы такой вопрос?
На такие вопросы ищет и всегда искала ответы наука. Исследователи, мея благородную цель — лучше понять свое общество — проводят сотни часов, изучая вероятности и зависимости, чтобы сформулировать поведенческие правила и объяснить их мотивацию.
Задумываемся ли мы, что эти же ответы и научная работа могут составить подробную инструкцию для тех, кто хочет этой памятью управлять в интересах собственной власти? А это так и происходит.
От Кольберга до Кремля
В американских лабораториях полвека назад разработали новаторский способ исследования человеческого поведения.
Лоуренс Кольберг изучал нравственное развитие детей через этические дилеммы и понял, что в ситуации морального выбора люди не могут лукавить. Если заменить выдуманные дилеммы историческими, можно выяснить, как общество на самом деле относится к прошлому.
Вот и российское общество оказалось расколото на кластеры:
- одни склонны к покаянию (условная «Испания»),
- другие — к забвению («Нидерланды»),
- третьи — к героизации («Сербия»).
Причем выбор поведения не случаен, а прямо зависит от образования, возраста, места жительства и религиозности респондента.
Когда карта становится территорией
Политтехнологи получили то, о чем могли только мечтать — более-менее точную карту общественного сознания. И теперь они знали, на кого воздействовать, какими методами, через какие каналы и каким образом.
Произошел странный эффект обратной связи: общество узнало, как устроена его память, но это знание немедленно начало влиять на то, как сиюминутная социальная память функционирует.
В этом заключается фундаментальное отличие социальных наук от естественных. Когда физик изучает гравитацию, она не меняется. Но когда социолог изучает коллективную память, сама память трансформируется от факта изучения, к тому же у него в руках остаются инструменты, которыми можно продолжать ее модифицировать.
В небольших масштабах, конечно. Но с чиновником или политиком — это уже совсем другие возможности.
Семейные истории
Самым невинным нам кажется «биографический метод». Исследователь садится рядом с пожилым человеком, включает диктофон… На самом деле это «разведка территории коллективной памяти».
Дед всю жизнь рассказывал внукам о войне определенным образом, но когда он замечает, что в медиапространстве начинают доминировать другие акценты, постепенно он сам корректирует рассказы под воздействием изменившегося контекста.
Внуки нативно получают «обновленную» версию прошлого, даже не замечая этого. Так память тихо корректируется в реальном времени на низовом уровне.
Машины по производству смыслов
Контент-анализ родился во время Второй мировой войны в тот момент, когда лингвист Гарольд Лассвелл изучал нацистскую риторику, чтобы эффективно противодействовать геббельсовской пропаганде. Быстро стало понятно, что понимание механизмов воздействия автоматически — это «зеркальная» технология влияния.
Сначала исследователи изучают тысячи текстов и выясняют, какие образы прошлого доминируют. Затем разрабатывается стратегия касательного того, какие образы усиливать, какие ослаблять. Самопожертвование? Участие союзников? Масштабы потерь? Храбрость солдат? Мудрость полководцев? Никто не заставляет думать определенным образом, просто меняется информационный фон. Как и в случае с «биографической» памятью люди незаметно начинают корректировать образы, из которых состоит живая память.
Здесь же — учебники истории, кино — «опиум для народа», телепропаганда, методички для новостников и «сетки» для распространения нарративов в соцсетях, включая детские тиктоки.
Кто помнит наиболее «правильно»?
Если изучать опыт Германии, Франции, Испании, СССР — надо как-то оценивать его. Как? Возникают разные иерархии «зрелости»: Германия со своим покаянием за национал социализм — вроде бы образец, Россия с ее героизацией жертвы — «застрявшая в прошлом».
«Зрелое» отношение к прошлому нормализуется, становится условием членства в «клубе развитых демократий».
Так академическая типология превращается в дипломатический инструмент политики.
Пассивные соучастники — или все-таки нет?
Можно ли винить исследователей? Конечно, нет, а как звучали бы аргументы обвинения? Исследователи, скорее всего, и не задумываются, что их инструмент изучения прошлого имеет «дуло», направленное в настоящее, и курок для спуска. Их намерения благородны.
Но, грубо говоря, каждое социальное исследование становится инструкцией по применению. Другое дело, универсальная ли она. Кто первым увидит в ней возможность, в чьих руках окажется оружие по коррекции социальной памяти? Способен ли этот человек учитывать этику и прогрессивную мораль, выбирая себе цели и средства для них
А можно ли вообще изучать общество, не давая власти инструменты для управления им?
Нет.
Но вот что можно: есть третий путь — граждане сами должны исследовать свою память. На уровне семьи, с интересом слушая и уточняя, на уровне поколения — с долей критического мышления, и не из одного учебника. Понимая, как работают технологии управления — мы одновременно учимся сопротивляться их влиянию. Монополия власти на управление памятью так разрушается.
Поэтому самый правильный вопрос звучит так: пока власть незаметно «лечит» тебя из всех своих оружий воздействия, пронизывая нужными образами коллективной памяти тебя, твою среду и твою семью, осознаешь ли ты это и готов ли ты сопротивляться этим манипуляциям?
Давайте обсудим?
Память и технологии управления ею — материи зыбкие. Если вы хотите высказаться — например, поспорить с этими тезисами — приглашаем в комментарии. Запрещены оскорбления, спам (сообщения не по теме) и флуд (бессмысленные заговаривания внутри одного тезиса).