— Мамин кредит — это наши общие расходы, так что копилку на новую квартиру пока замораживаем, — буднично сообщил мой муж Денис.
Он произнес это, стоя посреди нашей тесной однушки, где мы втроем с дочерью-подростком давно уже напоминали шпроты в одной консервной банке.
Фраза прозвучала так легко и непринужденно, будто он предлагал купить на ужин батон, а не пробивал в нашем бюджете финансовую брешь размером с Марианскую впадину.
Я медленно моргнула.
Наша копилка, которую мы пополняли потом, кровью и отказом от лишних трат, только-только начала приобретать вес, достаточный для первоначального взноса за просторную «трешку».
— Какой еще кредит? — уточнила я, чувствуя, как внутри просыпается холодный и очень расчетливый бухгалтер.
— Мама заказала новую кухню, — Денис отвел глаза к потолку, словно там была написана инструкция по выживанию в браке. — Со встроенной техникой, каменной столешницей.
Он вздохнул и продолжил:
— У нее пенсия маленькая, платеж не потянет. Кредит мама, конечно, на себя оформила наличными, в банке я ничего не подписывал, поручителем не выступал. Но мы же понимаем… Я буду ежемесячно переводить ей двадцать пять тысяч из наших денег. Мама сказала, что ты хорошо зарабатываешь, для нашей семьи это не такая уж большая сумма. Квартира-то все равно когда-нибудь останется нам!
У Гоголя были мертвые души, а у нас, смотрю, нарисовался живой кредит с добровольным плательщиком.
Банк денег с мужа не требует, зато родня уже выписала ежемесячный оброк. Я не стала устраивать итальянскую драму с битьем тарелок. Как говорил товарищ Саахов: «Торопиться не надо».
— Хорошо, — ровно ответила я. — Но прежде, чем стать почетными спонсорами этого аттракциона невиданной щедрости, я хочу посмотреть, за что именно мы будем платить. В субботу поедем на установку.
В назначенный день мы приехали в квартиру свекрови.
Валентина Петровна порхала по коридору с видом победительницы капиталистического соревнования. Но больше всего меня удивило присутствие золовки.
Тридцатидевятилетняя Олеся руководила сборщиками мебели с грацией опытного прораба, сдающего объект.
— Осторожнее с фасадами! Это «пепельная роза», на заказ ждали! — командовала она, нависая над каменной столешницей, как дракон над свежеукраденным золотом. — И духовой шкаф двигайте правее, мне тут неудобно будет противни доставать!
Я встала в стороне, сложив руки на груди, с легкой ухмылкой наблюдая за этой комедией. Надо же, как человек переживает за чужую, казалось бы, кухню.
Спустя четыре часа симфония перфораторов стихла. Старший мастер смахнул пыль со спецовки, достал из пластикового скоросшивателя документы и протянул их свекрови:
— Готово. Принимайте работу. Кто распишется в акте?
Валентина Петровна, ни на секунду не смутившись, кивнула на дочь:
— Договор на кухню мы на Олесю оформляли, она и распишется. Квартира-то её.
Все внезапно замолчали, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Денис заморгал, его лицо вытянулось, приобретая сходство с барельефом растерянного античного мыслителя.
— В смысле… Олесина? — хрипло выдавил муж. — Ты же говорила, что сама тут жить будешь!
— Ну а чья же? — свекровь всплеснула руками, словно объясняла очевидное неразумному младенцу. — Я на нее договор дарения еще год назад оформила. А сейчас мы решили: Олесечке с детьми расширяться надо, они после окончания учебного года сюда переедут.
Она обвела взглядом новую технику:
— А я в ее старую однушку переберусь, мне одной за глаза хватит. А ты у нас мужчина, Дениска. У тебя жена вон как хорошо получает, выкрутитесь. Обязан матери помогать!
Я мысленно поаплодировала. Отличная комбинация. Шах и мат за чужой счет. Щедрость из чужого кармана — это не добродетель, а хищение в особо крупных размерах. Только почему-то статью за это еще не придумали.
Олеся взяла у мастера ручку, не глядя чиркнула подписью в акте и, пожав плечами, посмотрела на брата кристально честными глазами:
— Мама сказала, ты всё равно поможешь. Какая разница, на кого оформлено? Мы же родня.
— Значит, давайте проясним ситуацию, — мой голос прозвучал тихо, но мастера, торопливо забрав подписанный акт, поспешно сгребли инструменты и вышли в подъезд.
Я посмотрела на родственников мужа.
— Квартира, как выяснилось, Олесина. Кухня цвета «пепельная роза» устанавливается для Олеси. Встроенный холодильник достанется Олесе. А кредит почему-то должен выплачивать Денис?
— Ира, ну не начинай, — попытался осадить меня муж, но по его бегающему взгляду я поняла: до него только что дошел масштаб катастрофы.
— Я и не начинаю. Я подвожу баланс, — я достала из сумочки блокнот и ручку, которые всегда ношу с собой. Привычка аналитика. — Денис, смотри сюда. В нашем общем бюджете остаются: оплата нашей тесной однушки, продукты, репетиторы для нашей дочери и наши накопления на собственное жилье. Оставшаяся сумма делится пополам — это наши личные деньги.
Я оторвала взгляд от цифр и посмотрела мужу прямо в глаза.
— Твоя часть составляет ровно двенадцать тысяч рублей в месяц. Кредит мамин — двадцать пять. Если ты решишь стать меценатом для своей сестры, ты будешь делать это исключительно из своих личных средств.
Денис побледнел. Но не из-за потери карманных денег. Он вдруг перевел взгляд на меня, потом на шикарную встроенную духовку.
Я знала, о чем он подумал: наша дочь уже третий год делала уроки за крошечным кухонным столом, потому что отдельной комнаты у нее не было.
Кажется, впервые каменная столешница сестры предстала перед ним не красивой покупкой, а еще одним годом жизни его собственного ребенка в проходной комнате.
— Подожди… — он повернулся к сестре. — Олеся, я не буду это платить. Квартира твоя — кредит твой.
— Да я вообще не просила такую дорогую кухню! — тут же возмутилась золовка, стремительно теряя лоск. — Это мама всё выбирала!
— Да что вы говорите? — я не удержалась от кривой усмешки. — А мастеру полчаса назад кто кричал, что именно ей будет неудобно противни доставать? Семейная арифметика у вас удивительная: квартира Олесина, кредит мамин, а платить должна я. Вы не кухню заказали. Вы заказали себе благотворителя и забыли спросить, согласен ли он оплачивать банкет.
— Неужели родной матери помочь трудно?! — Валентина Петровна пустила в ход главный козырь в виде дрожащей губы и прижатых к груди рук.
Денис выпрямился.
— Мам, если бы тебе нужны были лекарства, операция или сиделка — я бы отдал последнее, — жестко сказал он. — Но каменная столешница в квартире сестры, о которой мне даже не сочли нужным сказать, — это не беда. Это наглость.
— «Наши» заканчиваются там, где начинается имущество твоей сестры, — веско добавила я, ставя финальную точку. — Собирайся, Денис. Нам пора в нашу консервную банку. Копить на свое жилье.
Мы уходили под аккомпанемент разгорающегося скандала: свекровь и золовка, внезапно осознавшие, что за комфорт придется отдавать свои кровные, начали громко выяснять, кому на самом деле нужна была посудомойка.
Вечером дома состоялся тяжелый, но важный разговор.
— Я не имел права объявлять мамин кредит нашим расходом. И тем более замораживать накопления без тебя. «Прости», —прямо сказал Денис.
В тот же вечер мы разделили деньги, по справедливости. Накопительный счет на квартиру остался неприкосновенным: снять с него что-либо теперь можно было только с согласия нас обоих.
На общие расходы мы переводили заранее оговоренные суммы, а остальное оставалось каждому на личные траты. Финансировать чужие желания из общей кассы больше никто не мог.
А через неделю Валентина Петровна позвонила Денису и напомнила, что подошел срок первого платежа.
Он спокойно переслал ей номер договора и ответил: «Заемщик указан в первой строке, мама. Ни я, ни Ира в договоре не числимся. Значит, платить будешь ты. А если кухня предназначена Олесе — разбирайтесь между собой».
В тот же вечер Олеся со скрипом перевела матери половину суммы — не из внезапно проснувшейся совести, а потому что Валентина Петровна пригрозила забрать посудомоечную машину в свою будущую однушку.
Собственнице достались квартира и новая кухня. Заемщице — график платежей. Обеим вместе — редкая возможность проверять родственную любовь ежемесячным платежом. А нашей семье — сохраненные накопления на собственную «трешку».
И знаете, это было лучшее вложение средств, которое мы никогда не делали.