Мать шагнула к проволоке и крикнула заключенным, выстроенным на поверку: "Кто есть русский, надо помочь ребятишкам!.."
Поплачьте вместе со мной. Тоска разрывает сердце. Нет сейчас подобных публикаций, нет запроса. Только вернулся оттуда, где переплетаются надежды, страх и потери. Хотел было написать об этом, но открыл газету за 1945 год и увидел историю русской женщины, которая невольно переплетается с историей матерей потерявших своих детей сегодня. Как им быть, в чем найти успокоение? Об этом хочу говорить, думать, чувствовать... И буду, сколько бы не твердили, что рано... для того чтобы не было поздно!
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 5 марта 1945 г., вторник:
Русская мать
Под городом Л. в Польше в женском бараке немецкого концлагеря умерла маленькая, остролицая портниха из Праги, Клара. Когда конвойные выволокли труп, соломенная подстилка в том углу, где умерла Клара, зашевелилась и в тусклом свете дежурного фонаря обозначилась растрепанная русая головка. Это была дочка Клары — Элли. Она сидела на подстилке и молчаливо, по-старчески покачивала головой. Иногда она произносила какую-то фразу, невнятную и тихую, срывающуюся жалобным вскриком, и снова покачивала головой. Трудно было сказать, сколько ей лет, может быть пять, а может быть и много больше, — нежная детская кожа сморщилась и потемнела, а под глазами легли черные тени.
Надвигалась ночь, женщины ложились на цементный пол и засыпали тяжелым
сном. Скоро в бараке наступила тишина, только в темном углу по-прежнему покачивалась русая головка и изредка слышался тоскливый вздох. Тогда с пола поднялась женщина и, осторожно ступая между спящими, пробралась к девочке. Она обхватила сухое тельце, прижала к себе и, нашептывая что-то ласковое, стала поглаживать спутанные кудряшки. Элли не понимала языка женщины, но доверчиво прижалась к ней и затихла.
Эта женщина недавно прибыла в лагерь. У нее было трудное русское имя — Марфа Осиповна, и взрослые и дети запомнили только первый слог, понятный
на всех языках — «Ма...». Вскоре умерла итальянка Люси, оставив двухлетнего мальчика. Он прятал лицо в ладони, когда к нему подходили, кричал и царапался. Но когда подошла Ма, он позволил увести себя, в темном углу свирепо оттолкнул Элли и занял самое уютное местечко возле Ма, обхватив ее руками и ногами. Симон, восьмилетняя француженка, сама пришла к Ма. Конвойные долго не убирали труп ее матери, умершей от истощения. Симон всю ночь согревала дыханием свои ладони и прикладывала их к лицу матери. Утром она жестом горькой покорности закрыла мертвое лицо пучком соломы, прошла в угол к Ма и сказала: «Мадам, позвольте мне быть с вами, я могу носить воду и ухаживать за маленькими...» Ма не понимала французского языка, но она притянула к себе девочку и поцеловала. Когда в углу Ма появился четвертый питомец — крохотный прозрачный Стась из Варшавы, Марфе Осиповне дали новое имя: «Мать всех детей». С этой поры матери, чувствуя приближение смерти, стали подзывать ее и, прижимаясь губами к жесткой руке, бормотали слова просьбы и благодарности. «Ну вот еще тоже... — сердито говорила Мать всех детей, вырывая руку. — Не пропадать же им... Ясное дело, пригляжу!»
Немцы не давали пайка на детей. Паек—100 граммов хлеба из опилок и пол-литра баланды получали только работающие. Детям угрожала голодная смерть. В час обеда Мать всех детей брала ситцевый платок, обходила барак и молча показывала на малышей. Женщины уделяли сколько могли, но этого было мало, по ночам дети не засыпали, они монотонно плакали и терли ладошками вздутые животы.
Женский барак отделяла от мужских колючая проволока. Однажды, возвращаясь с работы, Мать всех детей шагнула к проволоке и крикнула заключенным, выстроенным на поверку: «Кто есть русский, надо помочь ребятишкам. Бросайте хлеб в воронку за проволокой». За этот призыв Мать всех детей получила двадцать пять ударов плетью. Она молча выслушала приказ, сняла кофточку и повернулась спиной к надсмотрщице — коренастой немке в черных кожаных перчатках. Когда немка отсчитала двадцать пять ударов проволочной плетью, Мать всех детей накинула на окровавленные
плечи кофточку и пошла в барак. Заметив кровь, Симон заплакала и заметалась. Мать всех детей заговорила с ней, улыбаясь и заплетая полураспустившуюся косичку девочки. Симон недоверчиво вглядывалась ей в лицо, она не доверяла улыбке и веселой интонации. Мать всех детей показала на малышей и повторила несколько раз: «Хлеб, хлеб... Теперь будет хлеб...»
— 0, хлеб!
Симон понимающе закивала головой и успокоилась. Она знала, что значит слово «хлеб». Она помогала делить кусочки из ситцевого платка и уже училась великому материнскому искусству незаметно брать себе самую маленькую долю...
В мужских бараках знали о Матери всех детей. В воронку за проволокой полетели сначала кусочки русских пайков, потом польских, чешских, французских, итальянских. Но это была лишь половина дела. Надо было доставать хлеб из воронки тайком от немцев. Мать всех детей выбиралась по ночам из барака, ползла к проволоке и доставала хлеб. Острый луч прожектора шарил по земле, на стенах стояли пулеметы, караульные ловили каждый шорох. Мать всех детей научилась обманывать смерть и четыре с половиной месяца кормила своих питомцев. Она похудела, стала тонкой и легкой, как двенадцатилетняя девочка. Труднее всего было перебарывать сон. Возвращаясь с работы, женщины валились на цементный пол и засыпали. Мать всех детей лежала с открытыми глазами, она ждала мгновения, когда дежурная надсмотрщица задремлет или выйдет из барака. Иногда приходилось ждать очень долго.
А днем Мать всех детей старалась безукоризненно выполнять рабочую норму, вполне достаточную для троих мужчин. Не в ее расчетах было попасть в разряд «слабых» или «непокорных». Такие не выживали в лагере, а ее жизнь означала жизнь одиннадцати малышей.
В первую неделю пятого месяца прожектор скользнул по темной фигуре, прижавшейся к земле, метнулся в сторону, потом вернулся и через полминуты караульный с ближнего поста вставлял новую обойму в автомат.
Дети ждали двое суток. У Симон от волнения глаза совсем запали, она пробовала развлекать малышей — мастерила из тряпочек куклу и заставляла ее проделывать забавные штуки. Но в разгаре игры девочка вдруг заламывала руки и начинала плакать громко и безнадежно, как взрослая. На третьи сутки она взяла ситцевый платок — всё, что осталось от Матери всех детей, и пошла по бараку. Симон показывала на малышей, на платок и строго повторяла: «Мадам, совсем немного, пожалуйста. Они не могут больше ждать».
Женщины кое-как собирали еду для ребят в течение полутора недель. Потом
пришли советские войска, Симон сосредоточенно расспрашивала молодого, веселого лейтенанта — что ей делать с малышами? Лейтенант привел переводчика, переводчик внимательно выслушал Симон и сказал: «Малыши! Их сейчас устроят в госпиталь, вон, видишь, доктор пришел в барак. Но эта русская женщина, что ты еще о ней знаешь? Идем к полковнику, ты расскажешь сама».
Через несколько часов бойцы и офицеры выстроились вокруг воронки за проволокой. Могилу Матери всех детей не удалось найти, слишком много расстрелов и смертей было с той памятной ночи. Когда отгремели салюты, из группы местных жителей, наблюдавших церемонию, вышел поляк и обратился к полковнику:
— Панове отдают честь большому русскому человеку.
— Да, — коротко сказал полковник, отряхивая перчаткой снег с колен. —
Великому человеку...
— Имя, Панове? — почтительно спросил поляк и снял шляпу.
— Русская мать... (Татьяна ОКС)
Всем желающим принять участие в наших проектах: Карта СБ: 2202 2067 6457 1027
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1945 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.