— Павел, ты в своем уме? Ты вообще слышишь, что ты сейчас несешь?
— Николай Петрович, я просто спросил про страховку и возможность как-то возместить ущерб, — Павел старался говорить тихо, но голос его дрожал. — Машина в смятку. Эксперты сказали, что там даже восстанавливать нечего.
Геометрия кузова нарушена, двигатель ушел в салон. Это просто груда металла теперь.
— Какое возмещение? Какая страховка? — Тесть вскочил со стула и начал мерить шагами маленькую кухню. — Я чуть Богу душу не отдал! В рубашке родился, понимаешь?
Врачи сказали — еще бы сантиметр, и бетонный блок раз..да.вил бы меня к черт..ям!
А он мне про железяки свои талдычит! У тебя совесть есть, зять?
— Папа, успокойся, тебе нельзя волноваться, — вмешалась Лена, жена Павла, нежно приобняв отца за плечи. — Витя, ну как тебе не стыдно? Отец живой остался, это же чудо!
— Лена, при чем тут «стыдно»? — Павел поднял глаза на жену. — Мы на эту машину пять лет копили. Пять лет!
Ты вспомни, как мы в отпуск не ездили, как я на вторую работу устроился. Я каждую копейку откладывал, чтобы у нас была нормальная, безопасная машина.
Я ее месяц назад из салона забрал! Там еще запах новой кожи не выветрился.
— И что теперь? — Николай Петрович остановился и гневно посмотрел на зятя. — Теперь ты мне этот запах до конца жизни припоминать будешь?
Я тебе русским языком говорю: дорога была скользкая. Шоссе мокрое, видимость нулевая.
Кто же знал, что там этот ремонт затеяли и ограждение выставили без знаков?
— Знаки там были, — глухо произнес Павел. — Я ездил на место аварии. И протокол читал.
Там черным по белому написано: превышение скоростного режима и невнимательность водителя.
— Ах, так ты теперь полиции веришь больше, чем отцу своей жены? — Тесть прижал руку к груди и тяжело задышал. — Леночка, неси капли. Кажется, сердце прихватило.
Вот она, благодарность. Я его девчонкам, друзьям его помогал, на вокзал старого товарища повез на его драгоценной колымаге, а он мне теперь счета выставляет!
— Николай Петрович, вы сами попросили машину. Сказали, что вам нужно друга встретить, а ваша «Лада» барахлит.
Я не хотел давать, вы же знаете. Но вы настояли, мол, «я сорок лет за рулем, я ас, я эту трассу с закрытыми глазами проеду».
— И проехал бы, если бы не случай! — выкрикнула из коридора теща, Раиса Ивановна, входя в кухню с флаконом корвалола. — Паша, я от тебя такого не ожидала.
Ты всегда казался таким рассудительным, добрым мальчиком. А сейчас я вижу перед собой алчного, холодного человека.
Тебе что важнее — кусок железа или отец?
— Мама, ну почему вы так ставите вопрос? — Павел в отчаянии всплеснул руками. — Это не просто кусок железа. Это пять миллионов рублей!
Пять миллионов, которые я заработал своим горбом. Почему я должен просто забыть об этом?
Если бы я разбил чужую машину, я бы жизнь положил, чтобы вернуть деньги.
— Потому что ты — это ты, а Николай Петрович — это семья! — Раиса Ивановна начала капать лекарство в рюмку. — Семья строится на прощении и поддержке.
Отец сейчас в тяжелейшем стрессе. У него перед глазами до сих пор этот у..дар стоит. Он спать не может, ему кошмары снятся.
А ты приходишь и начинаешь: «Дай денег, дай денег». Тебе не противно самому?
— Мне противно, что меня выставляют виноватым в том, что я лишился имущества, — отрезал Павел. — Николай Петрович, у вас же есть сбережения.
Вы сами говорили, что на дачу откладывали, на новый сруб. Давайте хотя бы часть...
— Ты слышишь его, Рая? — Николай Петрович горько усмехнулся, принимая рюмку. — Он уже и в мой карман залез. Дачу мою решил забрать.
Леночка, посмотри, за кого ты замуж вышла. Человек готов отца родного без крыши над головой оставить ради колес.
— Витя, хватит, — Лена посмотрела на мужа с нескрываемым разочарованием. — Пожалуйста, уйди. Ты видишь, в каком он состоянии.
Мы поговорим об этом позже, когда все успокоятся.
— Позже — это когда? — Павел не двигался с места. — Завтра приедет эвакуатор забирать эти останки на свалку.
Страховая выплатит сущие копейки, потому что за рулем был не я, и страховка была ограниченная. Мы потеряли почти все.
— Мы ничего не потеряли, кроме материального праха! — торжественно провозгласил Николай Петрович, обретая былую уверенность в голосе. — Главное — душа! Главное — что мы вместе.
А машина... Господь дал, Господь взял. Значит, не время тебе было на такой дорогой тачке разъезжать. Гордыня это все, Паша. Гордыня и тщеславие.
— Какая гордыня? Я просто хотел возить свою семью в комфорте!
— В комфорте он хотел... — Раиса Ивановна поджала губы. — А о комфорте ста..риков ты подумал?
Нам теперь на чем на рынок ездить? На чем рассаду возить? Николай-то без машины теперь остался, его ста.рая колым..ага совсем встала.
Ты об этом подумал, эго..ист?
— То есть это я еще и виноват, что вам рассаду возить не на чем? — Павел почувствовал, как внутри все закипает. — Вы сейчас серьезно?
Николай Петрович разбил мою машину в тотал, а я должен беспокоиться о его комфорте?
— Вот именно об этом я и говорю! — Николай Петрович победно указал на него пальцем. — Типичный представитель нынешнего поколения.
Вещи для вас дороже людей. Деньги — ваш бог. А я, между прочим, в тот вечер жизнь свою на кон поставил, чтобы другу помочь.
Это был акт милосердия! И если за это милосердие мне пришлось заплатить аварией — так тому и быть.
Я свой крест несу с достоинством. А ты свой нести не хочешь.
— Ваш «акт милосердия» обошелся мне в пять лет жизни, — Павел встал и направился к выходу. — Я понял вашу позицию. Семья — это когда я вам должен, а вы мне — ничего.
— Паша, стой! — Лена догнала его в прихожей. — Ты куда?
— Пойду погуляю. Мне нужно подышать. Здесь слишком много «духовности» и слишком мало здравого смысла.
— Ты ведешь себя как ребенок, — прошептала Лена, хватая его за рукав. — Ну разбилась машина, ну и Бог с ней. Заработаем еще. Главное, что папа не пострадал.
Ты представь, что бы мы делали, если бы были похороны? Ты бы тоже о страховке спрашивал у гроба?
— Лена, не утрируй. Он отделался парой царапин и испугом. И он виноват в ДТП. Почему ты всегда на его стороне? Даже когда он очевидно не прав?
— Потому что он — мой отец! И он по.жилой человек. А ты — мужчина, ты должен быть сильнее и выше этого.
Эти твои требования компенсации выглядят мелочно и жалко. Ты позоришь меня перед родителями.
Мама уже позвонила тете Вале, рассказала все. Теперь все родственники думают, что ты из..верг.
— Прекрасно, — Павел выдернул руку. — Просто прекрасно. Значит, я теперь из..верг. А Николай Петрович — герой-мученик.
Весь следующий месяц жизнь Павла превратилась в бесконечное обсуждение его «алчности».
На каждом семейном ужине, на каждом празднике Николай Петрович находил повод упомянуть о бренности материального мира.
— Вот, помню, в наше время, — завел он как-то за столом при гостях, — если друг или родственник попадал в беду, последнюю рубаху снимали.
Никто не считал, кто кому сколько должен. Душа была шире. А сейчас что? Тьфу. Машину разбил — и все, ты уже не отец, ты — должник.
Травили меня, как волка, пока я на больничном лежал.
— Николай Петрович, никто вас не травил, — Павел старался сохранять спокойствие ради Лены. — Я просто один раз предложил продать вашу дачу, раз вы ею почти не пользуетесь, чтобы закрыть хотя бы часть кредита, который мне еще три года платить за ту самую груду металла.
Гости за столом затихли. Раиса Ивановна картинно уронила вилку.
— Вы слышите? — она обратилась к присутствующим. — Он снова за свое. Дачу! Родовое гнездо, где Леночка каждое лето проводила!
Там каждый кустик смородины Николаем посажен. И это ради чего? Ради того, чтобы этот мальчик мог снова в кожаном кресле сидеть?
— Паша, замолчи немедленно, — прошипела Лена. — Ты обещал не поднимать эту тему.
— Я обещал, если мы найдем другой выход. Но мы его не ищем. Мы просто делаем вид, что ничего не произошло.
А я каждый месяц отдаю сорок тысяч банку за воздух. За тот самый «духовный опыт», который Николай Петрович получил на мосту.
— Да если бы я знал, что ты такой мелочный, я бы к твоей машине за версту не подошел! — Николай Петрович ударил кулаком по столу. — Твоя машина была проклята с самого начала, Паша.
Она изначально несла в себе семена раздора. Вот она и сгорела в очистительном огне аварии.
Тебе радоваться надо, что я на себя этот удар принял, отвел от тебя беду! Может, это ты сам должен был в тот забор влететь, а я тебя спас!
— Спас? — Павел горько рассмеялся. — То есть я вам еще и приплатить должен за спасение?
— По совести — да! — выкрикнула теща. — Но мы люди не гордые, нам твоих денег не надо.
Нам нужно только одно — чтобы ты перестал изводить Николая Петровича своими претензиями.
Он после того случая постарел на десять лет. У него руки трясутся, когда он ключи видит.
Ты понимаешь, какую психологическую травму ты ему нанес своими разговорами о деньгах?
— Его травма стоит пять миллионов, а моя — ничего? — Павел обвел взглядом присутствующих.
Родственники отводили глаза, кто-то сочувственно вздыхал, но не в адрес Павла, а в сторону «бедного Николая Петровича».
***
Николай Петрович так и не вернул ни копейки, зато приобрел себе подержанную «Ниву», гордо заявив, что это «настоящая мужская машина, а не те пластиковые игрушки, на которые Паша молится».
Деньги на «Ниву» ему дала Лена из их общих с Павлом накоплений, аргументировав это тем, что «папе тяжело ходить пешком, а у него давление».
Павел продолжал выплачивать кредит за разбитый автомобиль, но в семье его голос больше ничего не значил.
Любая его попытка заговорить о личных границах или экономии пресекалась общим возмущением и напоминанием о той «ужасной сцене», когда он едва не довел тестя до гроба из-за куска металла.
Павел в итоге подал на развод и уехал в другой город, решив начать жизнь с чистого листа, подальше от «духовных» родственников.
Николай Петрович до конца своих дней рассказывал знакомым историю о зяте, который бросил жену из-за разбитой фары.