Был такой непревзойдённый, судя по громадному количеству дифирамбов ему, человек и актёр Зиновий Гердт. Вообще-то такого человека и актёра не было. Был Залман Афроимович Храпинович. Что-то в этой фамилии Залману Храпиновичу не поглянулось. Может он был несколько антисемитом? Тайным. Потому решил вдруг стать немцем с фамилией Gerdt или Gerth. Это имя, как полагают знающие люди, произошло от древнего германского слова «ger», означающего «копье» или «острый предмет». Другие говорят, что самым острым он, этот бывший Храпинович, был относительно владения юмором. Тоже национальная черта. Вот как Зиновий Гердт, бывший Залман Храпинович лично вспоминает о самом остром и высшем своём достижении в качестве юмориста: «Как-то Театр кукол гастролировал в небольшом российском городе. Шло расселение артистов. Я быстро обустроился в своём номере, соскучился в одиночестве и отправился в фойе на поиски приключений. Спускаюсь по лестнице и вижу: стоит наша пышная Сарра, администратор, засунув голову в окошко кассира, и ведёт напряжённую беседу. Понимаю, что вопросы обсуждаются важности чрезвычайной: кого из актёров перевести с теневой стороны на солнечную и наоборот; кого переместить из двухместного номера в трёхместный, а кому «по штату» полагаются отдельные хоромы... Вид сзади открывается просто роскошный. Идея у меня ещё не созрела, но импульс уже появился — и я несусь по ступенькам вниз. А когда достигаю цели (Сарры и её выдающегося зада), материализуется и идея. Я хватаю нашего администратора за это самое выдающееся место, мну его всё и при этом ещё и трясу... Класс? Сарра в негодовании оборачивается и... оказывается не Саррой! Мог ли я вообразить, что есть на свете ещё одна женщина с формами подобного масштаба?! Я лихорадочно соображаю, что идеальный выход из ситуации, в которой я оказался, — умереть на месте. И действительно, со мной начинает происходить нечто подобное: сердце замирает, кровь перестаёт течь по жилам; я с головы до ног покрываюсь липким холодным потом... Тут добрая незнакомка начинает меня реанимировать. Она хватает меня за шиворот, не давая грохнуться на пол; бьёт по щекам ладонью и приговаривает: «Ну-ну, бывает, не умирайте... Ну, пусечка, живите, я вас прошу! С кем не случается — ошиблись жопой!». Я выжил...
Чудный юмор! Несгибаемый... ниже колена...
Дальше — больше. Попались мне по случаю воспоминания некоего Б. Грибанова о Давиде Кауфмане (Самойлове). Первом поэте XX-го века, как его обычно представляет русскоязычное литературоведение.
Он с большим юмором и теплотой рассказывает об одном мерзопакостном эпизоде, однажды взволновавшем донельзя культурное московское еврейское общество.
Вот как это было.
Избранные представители этого общества решили очень своеобразно отомстить Сталину, умершему уже. Орудием избрали этого самого Давида Самойлова. План состоял в следующем. Ему надо было соблазнить, в самом непристойном смысле этого слова, Светлану Аллилуеву. Если бы это удалось, то и состоялась бы месть малого московского народа и самому покойному вождю лично, ну и тому народу, конечно, который долгие годы жил, ошибался и побеждал его именем. Не знаю, как уж там у них двигалось это дело, но однажды ранним утром Давид Самойлов позвонил этому Б. Грибанову:
«На следующее утро, не успел я войти в свой кабинет, как раздался телефонный звонок, и я услышал хихикающий голос Дезика (так ближний круг называл Давида Самойлова):
— Боря, мы его трахнули! (Дезик употребил другое слово, более ёмкое и более принятое в народе).
— А я-то тут причём? — возмутился я.
— Нет, нет, не спорь, я это сделал от имени нас обоих!..».
Свидетель последовавшего затем массового грязного цинизма Станислав Куняев пишет: «На другой день об этом знала вся еврейская Москва. Михаил Светлов глуповато шутил в рифму: "Трудно любить принцесс, ужасно мучительный процесс". То, что Самойлов на другой день после своей победы доложил о ней (не пощадив женской чести) друзьям соплеменникам, было его личным делом. Но знаменательно другое: окружение поэта восприняло его победу как общее торжество. Свидетельством тому был литературный вечер Самойлова, прошедший в Москве в конце 60-х годов. Когда один из выступавших (кажется, тот же Грибанов) сказал, что у Дезика в любовницах были три генеральские дочери и одна дочь Генералиссимуса, сидевший в президиуме Зиновий Гердт ("печальный и умный", по словам Дезика) вскочил, как на пружинках, и бросил в зал торжествующую и, с его точки зрения, остроумную реплику: "Этим генералиссимусом был отнюдь не Чан Кайши!" И зал, наполненный, в основном, "малым народом", конечно же, взорвался аплодисментами…».
Как-то печально всё это. Всё это было бы смешно, когда бы не было так гнусно.
О духовном и творческом содержании лучших представителей еврейской Москвы кратко, но исчерпывающе, пожалуй, сказал Александр Твардовский в своём дневнике (запись от 14 сентября 1969 года): «...Вечером милые, но пустоватые Гердты. Мне уже в тягость эти интеллигентские посиделки с пустоутробием анекдотцев и "критических" воздыханий».