Рассказ по мотивам пугающей истории, присланной несколько лет назад на Яндекс Мессенджер. Ник или ФИО приславшего, к сожалению, не сохранились после ликвидации этого вида связи.
К сожалению, в современной России умирает деревня, ее уклад, традиции. Не сразу, конечно, не в одночасье. Но тенденция - негативная. Сначала потянулись в города молодые — за работой, за лучшей долей. Потом следом и те, кто постарше — к детям, к внукам, потому что сил держаться за свой клочок земли уже нет. А остаются только одинокие старики и пустые дома, которые медленно, год за годом, превращаются в прах. У них стёкла выбиты, крыши продырявлены временем, а кое-где и вовсе провалились — видно изнутри чёрное, сырое нутро избы, где когда-то пахло пирогами и слышался детский смех. Окна — пустые глазницы. Смотрят они в никуда, в ту самую пугающую пустоту, которая наступает, когда от человека остаётся только память. Да и та недолгая, через поколение-два забудется, зарастёт, как пустырь крапивой.
Весной, как сойдёт снег, придёт травяной пал. Побежит по сухой траве огонь — жадный, быстрый, всё пожирающий на своём пути. Он не разбирает, где просто бурьян, а где старый дом. Лизнёт ветхие стены — и нет избы. Только печная труба торчит, как памятник неизвестно кому. И так — год за годом. Словно кто-то невидимый проводит по земле ластиком, стирая то, что было когда-то живым.
А потом, там, где стояли улицы, останутся лишь невысокие бугорки, поросшие крапивой да полынью. И молодой подлесок — берёзки да осинки — полезут там, где раньше мужики пахали землю, а бабы пололи грядки. И когда-нибудь, лет через двадцать -тридцать, пройдёт тут путешественник, охотник или грибник — и не поймёт даже, что шёл по бывшей деревенской улице. Только крапива обожжёт ноги, да тишина навалится такая, что уши заложит. И кто-то, невидимый, проводит его внимательным взглядом.
По всей территории России десятки тысяч брошенных поселений, из которых ушла жизнь. В одной только Тверской области, являющейся «столицей» деревенских призраков, больше двух с половиной тысяч таких заброшек. Когда я впервые увидел список заброшек в Оленинском районе, у меня внутри что-то оборвалось. Сотни названий, за каждым из которых чья-то жизнь, чья-то история, чьи-то радость и слёзы. Но теперь это всё в прошлом.
А сейчас люди из деревень уходят. А следом тихо приходит кто-то другой. Неведомый. Чуждый. Тот, кто когда-то вынужден был уйти, потесненный людьми, возвращается в эти места. И теперь чувствует себя здесь хозяином. Он забирает себе то, от чего человек отказался сам. И прогоняет из своих приобретённых владений заявившихся путников, и порой делает это довольно жестко. Знаю, о чем говорю. Лично столкнулся с лихом жутким. И, как позже оказалось, не только я.
Я ведь сам родом из места, которого уже давно нет. Деревня, где родился и вырос, исчезла, оставив после себя в основном лишь бугорки от фундаментов, и молодой подлесок на месте бывших огородов. Уехать мне пришлось в середине 90-х годов. К тому моменту родители умерли, работы в деревне не было, а дом продать не удалось — люди массово покидали эти места. Но все годы ностальгия и желание посетить могилы родных звали меня на малую родину. Я не мог забыть запах утреннего тумана над лугом, треск морозной ночи в русской печи и осеннюю тишину, когда слышно, как падает лист.
И вот, спустя много лет, я решил: поеду. На машине, в начале сентября, когда воздух уже не парит, но трава ещё зелёная. Взял отпуск, загрузил в багажник запас продуктов, воды, ружьё на всякий случай — и рванул по трассе. Дорога была долгой. Асфальт кончился ещё за сотню километров, потом пошёл грейдер, потом — разбитая грунтовка с рытвинами, в которых скапливалась вода. Заросли по обочинам лезли на дорогу, царапали кузов. Ни одной машины. Ни одного человека. Только лес — густой, местами заболоченный, с редкими просветами, где когда-то были поля.
— Ну вот и приехал, — сказал я сам себе, когда за пригорком показались первые дома.
Они возвышались на краю деревни, словно древние стражи, забытые миром. Время оставило свой след на их крышах, которые просели под тяжестью лет. Окна домов смотрели на мир пустотой, некоторые из них были выбиты, другие — заколочены досками крест-накрест. Улица, по которой я двигался, утонула в густом бурьяне, как будто люди никогда не ступали по этой земле.
Я остановился у своего дома, который выглядел мёртвым. Одно окно было без стекла — кто-то, видимо, выбил, чтобы залезть, но, конечно ничего не взял, потому что брать там было нечего.
Я постоял у калитки. Пахло прелой листвой, сыростью и ещё чем-то — чем-то забытым, но родным. И вдруг услышал за спиной хриплый голос:
— А кто это к нам пожаловал?
Я обернулся. На заросшей травой дороге стоял старик. Бородатый, сутулый, в старой телогрейке поверх рваного свитера. На голове — кепка, из-под которой торчали седые, давно не стриженные волосы. В руке держал палку и пристально смотрел на меня — пытаясь узнать. Впрочем, как и я.
— Дядя Петя? — выдавил я, всмотревшись в морщинистое лицо. — Это вы?
Старик с нашей улицы, которого я с детства звал дядькой, прищурился, помолчал секунду, а потом его лицо разгладилось, и он улыбнулся — той самой деревенской улыбкой, которая была ему свойственна ещё лет двадцать назад.
— А-а, Сашка! — он закашлялся, но продолжил улыбаться. — Живёшь, значит, ходишь. И слава Богу. А я всё думал, приедешь али нет.
— Не мог не приехать, — сказал я, подходя ближе. — Надо было проведать.
Старик кивнул, тяжело опёрся на палку.
— Родителей на кладбище проведать, да?
— И родителей, конечно, в первую очередь — вздохнул я. Спустя минуту спросил — Дядь Петя, что же тут так плохо, пусто? Куда все подевались?
Старик махнул рукой.
— А кто был — те ушли. Молодые, как ты, — сразу, когда девяностые наступили. Остальные — позже, кто смог. Остались только мы, старики. Нас теперь — восемь человек по всей деревне. Восемь. Да я из них — самый молодой. Представляешь? Летом, правда, ненадолго из города родня приезжает.
Мы пошли по улице медленно — я рядом со стариком, который шаркал ногами по высокой траве. Дома смотрели на нас пустыми глазницами окон. Где-то ветер сквозняком стучал незакрепленной ставней.
— Электричества нет, — говорил Пётр, — уж лет десять, как. А может - поболее. Провода ещё в конце девяностых сняли, украли ночью, на цветмет сдали. Все остались без света. Мы теперь керосинками да свечами. Вода — из колодца, но он заиливается. Автолавка приезжает— раз в неделю. Только на том и держимся. У кого есть силы — сажают картошку, у кого-то сохранились куры. Так и живём.
Я слушал, и у меня тяжелело на душе. Когда-то здесь звенели голоса, пахло сеном и молоком, мычали коровы, собаки дежурно лаяли по ночам. А теперь — одна густая тишина. Не та, которая успокаивает, а та, которая давит.
— А вы, дядь Петя, почему в город к дочке не уехали? — спросил я, когда мы подошли к его дому — низкому, почерневшему, покосившемуся, но ещё держащемуся на честном слове.
Старик остановился, посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ту самую тоску, которая бывает у тех, кто знает, что скоро уйдёт.
— Как я землицу родную брошу? — спросил он с вызовом. А потом добавил глухо: — Здесь отец-мать мои лежат, деды, все предки. Здесь сам всю жизнь прожил. Пусть так, как есть, но пока дышу — я здесь. А если уеду — то всё, конец.
Я не нашел что ответить. Мы постояли молча. Потом я спохватился, побежал к машине, вытащил из нее почти всё, что привёз, — хлеб, крупы, колбасу, консервы, несколько банок тушёнки, большую упаковку черного чая. Сложил в мешок и бегом вернулся, протянул старику.
— Вот, берите, дядь Петя. Чем богат.
Он посмотрел на мешок, потом на меня. Не стал отказываться — благодарно кивнул.
— Спасибо, Саша. — А потом добавил, поделившись мечтой: — Ты знаешь, в последнее время так хочется отведать охотничью похлебку из рябчика, с дымком. Или копченую утку. Коптить могу, да вот нечего. Помнишь, я угощал? Какая вкусная!
- Помню. Обалденная.
- Саша. Заходи, когда будешь уезжать.
-Зайду. Обязательно зайду.
Я вернулся к своему дому. Долго ходил по заросшему подворью, участку, по пустому дому. Каждый уголок здесь откликался в душе пронзительными воспоминаниями.
Стемнело. Вернулся в машину. Обустроил в ней место для ночлега. Долго не мог уснуть. Накатила ностальгия по доброй части моей жизни, которую уже, к сожалению, нельзя вернуть, исправить.
Утром проснулся рано. Умылся, перекусил и отправился на кладбище. Оно находилось в полукилометре от деревни, на пригорке, где старые берёзы стояли стеной, закрывая могилы от ветра. Родительское захоронение нашёл, но не быстро — удивительно, кресты ещё стояли, возвышаясь над густыми зарослями полыни и крапивы.
Сделал замеры для памятника. Навел порядок, вырвал сорняки, покрасил оградку, оставил венок, пластиковые цветочные композиции. Постоял, помянул молча. Слёз не было — внутри стояла такая плотная пустота, что слёзы не пробивались. Я просто стоял, глядя на кресты, и думал о том, как быстро уходит время и как мало мы успеваем сказать друг другу, когда есть такая возможность.
Затем, вспомнив о мечте дяди Пети, отправился на охоту. Место, которое я выбрал, было знакомо мне с юных лет. В десяти километрах от нашей деревни находился единственный в округе узкий перешеек между двумя обширными болотами. На конце этого перешейка возвышался крупный остров, покрытый густым лесом. В детстве мы с отцом и дядей Петей часто ходили туда за утками, ведь там всегда было много дичи.
Добрался до пункта назначения за полчаса, преодолев извилистую просёлочную дорогу в ужасном состоянии. Оставил автомобиль на опушке заболоченного леса, переобулся в болотники, да продолжил путь пешком. Прошёл два километра через заболоченную чащу, где под ногами хлюпала вязкая жижа, а между деревьями стелился легкий туман. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи пробивались сквозь листву, словно сквозь дыры решета.
На перешейке, в нашем привычном месте устроил скрадок. Среди камыша чистой воды было хоть отбавляй, но само место было сухим — плотная земля, поросшая мхом. Я затаился.
Долго ждать не пришлось. К закату стаи уток поднялись на крыло и с мест дневок полетели на кормёжку. Я снял пять самцов кряквы. Больше не надо. Это для дяди Пети. Собрал добычу, положил в рюкзак, а сам остался сидеть — просто наслаждаться тихим вечером в глухомани.
Мне казалось, я вижу это место по-новому. Болото дышало, легкий ветерок качал стебли камыша, а где-то далеко, за верхушками крайнего леса, зажглась первая вечерняя звезда. Опустилось солнце, помрачнело болото, и только красная полоса заката ещё светилась на краю неба.
«Домой пора выдвигаться», — подумал я.
И тут, от кромки леса, которая находилась метрах в пятидесяти от меня, донеслось — какой-то шорох. Тихое движение. Я насторожился. Привычно взял ружьё, лежавшее на коленях. Вгляделся в сумерки. И увидел на фоне светлых стволов березы высокую черную тень. Она прошла вдоль опушки, замерла на мгновение, а потом свернула в глубину леса. А спустя несколько секунд услышал, как с громким треском сломалось дерево.
А следом раздался жуткий вопль. Такой незнакомый, резкий звук, что у меня внутри всё похолодело. Это не был звериный рык, не птичий крик. Что-то среднее между женским визгом и стоном раненого животного. Протяжный, высокий, надрывный, он разорвал тишину как острыми когтями. Я прижал к плечу приклад ружья.
Прошло несколько секунд. Снова шорох. Снова вопль — теперь ближе.
— Если у женщины было бы мужское достоинство, — пронеслось в голове, — и его бы накрепко прихватили пассатижами — наверное, похоже…
Я не знал, что думать. Но решил, что надо действовать. Глубоко вздохнул и сказал громко, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:
— Уважаемый! Если вы хотите меня напугать — вы своего добились. Выходите! Чего прятаться? А то швырну копьё!
Конечно, это лишь литературный перевод, того, что я произнес на отборном русском и могучем. Но ответа не было. Только вязкая тишина, которая давила на уши, как вода на большой глубине. И чувство, что на меня смотрят. Не звериным взглядом, не человеческим — а каким-то другим, холодным и злым. У меня от этого взгляда кожа покрылась мурашками, будто кто-то водил по ней куском льда.
Тогда я поднял ружьё и выстрелил дуплетом поверх деревьев. Так, для острастки. Сдвоенный грохот разнёсся над болотом.
И опять — тишина.
— Ну, — подумал я, — был бы зверь — от выстрела убежал бы. Был бы человек — отозвался. А тут в ответ — ничего. Но напряжно. Чего-то я тут загостился.
Решил уходить. Закинул рюкзак с утками за плечи. Перезарядил ружьё «нолями» — крупной дробью, которую обычно используют на кабана. Снял с предохранителя. Ружье на плечо. Во вторую руку взял охотничий нож — на случай, если придётся вступать в ближний бой. И зашагал по перешейку, стараясь не бежать — чтобы не споткнуться, не поскользнуться, не сорваться в болото.
Но только отошёл метров двести, как сзади — снова раздался этот жуткий вопль. Но теперь не на том конце перешейка, а где-то у меня за спиной, на этой же стороне. Метрах в пятидесяти. Я обернулся — никого. Только тьма и кусты, которые, казалось, шевелились сами по себе.
Я прибавил шагу. Потом побежал. По заболоченной местности бежать — одно мучение. Ноги проваливаются в мох, вязнут в грязи. Тяжёлые резиновые болотники, в которых я был, с каждым шагом наливались тяжестью. Я продирался сквозь кустарник, молодые берёзки, перепрыгивал через кочки, оступался, падал и снова поднимался.
Сердце колотилось так, что, казалось, может выскочить из груди. Воздуха не хватало, ноги налились свинцом, а рюкзак с утками и ружьё всё основательней тянули к земле.
Я пробежал километр. Может, полтора. Остановился перевести дыхание — и за спиной снова треск ломающегося дерева. Близко. Кто-то лютовал там, во тьме, с такой яростью, что я уже не гадал, кто это. Я просто снова бросился бежать.
Последние триста метров преодолел на пределе сил. Я сожалел, что не в треккинговых ботинках, оставленных в салоне машины. Болотники стали неподъёмными. Я спотыкался, падал, вставал и снова бежал. В голове была только одна мысль: «Успеть».
Добежал до автомобиля, с трудом открыл дрожащими руками дверь, сел за руль, завёл двигатель, и тут же услышал за спиной новый, нечеловечески громкий вопль. Звук доносился из кустов, примерно в двадцати метрах от машины. Не оглядываясь, я сразу включил передачу и резко тронулся с места, надеясь, что колёса не застрянут в болотной жиже.
Машина шла юзом, но держалась. Скорость не снижал, пока не выехал на просёлочную дорогу, где с облегчением выдохнул.
Деревня утопала в темноте. Я ехал по улице, когда заметил слабый свет в одном из домов. Это была керосиновая лампа, горевшая в окне у дяди Пети. Остановив машину рядом с его жилищем, я выключил двигатель, взял рюкзак с утками и ружьё и направился к нему. Постучав, услышал, как дверь почти сразу открылась — казалось, старик ждал меня.
— Заходи, Саша, — сказал он, отступая в сени. — А я как раз чай поставил.
Я вошёл в тёплую избу, поставил в угол ружье, положил на лавку добытых уток . Фёдор посмотрел на добычу, крякнул одобрительно:
— Не зря сходил.
— Не зря, — ответил я и сел за стол, прикрыв глаза.
Старик суетился, наливал чай в кружки. Керосиновая лампа освещала комнату тусклым жёлтым светом, в углу тикали старые ходики. За окном — темнота, в которой прятались леса, болота и что-то неведомое. Злое.
Я молчал. Но старик видел, что я не просто устал.
— Ты чего такой бледный? — спросил он, усаживаясь напротив.
Я поднял на него глаза, взял чай, обхватил кружку ладонями.
— Дядь Петя, — сказал я, — со мной сегодня что-то странное случилось.
И рассказал всё. Про шорох на перешейке, про тень и жуткие вопли, про погоню за мной по заболоченному лесу. Как я на пределе сил бежал, продираясь сквозь чащобу, и как за спиной ломались деревья. Пока рассказывал — заметил, как старик меняется в лице. Напрягается, потом бледнеет, потом — пугается.
— Ты, Сашка, — сказал он тихо, — с лихом встретился. С жутким. Пришлым али вернувшимся.
— С кем? — не понял я.
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом вздохнув, начал говорить:
— У нас тут с начала нулевых появилась жуть неизвестная. Не знаю, откуда явилась. Но каждый год её слышно. Но не видно. Выходит из лесу или с болота и дурниной кричит, да так, что душа в пятки уходит. Никто не знает, что это такое. Мужики сначала думали — зверь али птица. А потом поняли, птицы деревья не ломают, а звери под собой следы оставляют. А от этой жути — нет следов. Только поломанные деревья и страшный крик. Прозвали эту жуть, как в старину -Лихо жуткое.
Я слушал, затаив дыхание. А дядька продолжил:
— Я сам несколько раз вдалеке слышал эти крики. Жуткие, страшные. Но однажды близко повстречался. Пять лет назад с одним мужиком из райцентра в деревню возвращался. На машине. — продолжал дядька. — Остановились по нужде. И тут она рядом— из кустов — как заорала. Я даже не помню, как в кабину запрыгнул. Мы быстро уехали, а она ещё долго сзади кричали.
Он допил чай, налил в кружку еще кипятка.
— Летом, в прошлом году, к тётке Марфе внук приехал с женой. Молодые, красивые. Пошли грибы собирать. Вернулись — без корзин, без грибов, а с лицами — как у покойников. И в тот же день уехали. Тётка говорит, тоже слышали страшный крик. И видели тень. Большую. Высокую. А ещё — люди пропадают.
Я насторожился.
— Какие люди?
— Пара лет назад, — сказал он, — на берегу лесного озера нашли машину. Рюкзаки, палатку, вещи. А людей нет. Спасатели искали, следователи приезжали. Выяснили, что уже больше двух недель стояла брошенной машина. Её хозяев установили. А самих — так и не нашли. Только вещи.
Старик посмотрел на меня, и я увидел в его глазах тот самый страх, который сам испытал на болоте.
— Ты, Сашка, прости меня, старика, что тебя не предупредил. Даже не думал, что ты на болото отправишься за утками. Будь они не ладны. Хорошо, что ты выжил. Другие бы не смогли уйти. А тебе повезло — убежал. Молодец. Только больше в те места не суйся. Это теперь не наша земля. Она уже — ихняя.
Мы посидели ещё, помолчали. Потом я попрощался и ушёл спать в машину — не хотел старика стеснять. Но заснуть долго не мог. Перед глазами стояла та тень у кромки леса и слышался вопль, от которого кровь стыла в жилах.
Утром, на рассвете, я, несмотря на предупреждение, снова поехал на то место. Хотел разобраться по-мужски либо увидеть следы этого лиха жуткого.
При свете там было не страшно, также тихо и пусто. Болото дышало ленивой сыростью, комары вились над камышами голодным роем. Я обошёл перешеек, проверил полоску песка у кромки — но не нашёл ни одного отпечатка. Ничего. Будто никто и не ходил там. Будто мне всё это приснилось. Но вчера вечером это точно не было сном.
Я постоял с ружьем в руках, глядя на лес. Потом крикнул, вызывая на бой. Если честно, шибко не хотел, но допускал, что лихо появится. Но меня проигнорировали. Потом я вернулся к машине и уехал. Зашел к дяде Пете, оставил всё, что мог, пообещав вернуться, попрощался.
Когда следующим летом приехал в деревню, чтобы поставить памятник на могилу родителей, мне местные старики сказали, что он умер. Тихо, во сне. Как и хотел — на своей земле, в своём доме. Царствие небесное.
Но я горько сожалею о том, что не узнал от него, почему он называл лихо вернувшимся. Может, слышал что от своих предков-охотников. Но теперь не узнать. Связующая ниточка прервалась. И вновь убеждаюсь, как мало мы успеваем сказать друг другу, когда есть такая возможность. Вот, исправляя эту ошибку, решил рассказать всё, что мне известно.
Честно, я не знаю, что это за Лихо такое, кем является. Судя по тени — высокое, по сломанным деревьям — сильное. Жуткое — это факт. Со стороны материалиста я понимаю: это не человек, не зверь, не птица. Следов на земле нет, логики — тоже. Но то, что я испытал на том болоте, — это был реальный, осязаемый ужас. И тот, кто его создал, был настоящим.
Люди всё также уходят из заброшенных мест. А следом за ними, приходит кто-то другой. Неведомый. Чуждый. Тот, который в прежние столетия был вытеснен в глухую тайгу, в потаённые места непроходимых болот. И теперь он возвращается. Забирает себе то, от чего человеку пришлось отказаться. И прогоняет из своих владений тех, кто ещё решается в них войти.
Я — вошёл. И мне повезло, что вышел. А кому-то — не повезло. Каждый год в лесах и болотах исчезают бесследно сотни людей.
Читайте также: 1)«Таёжная история, или Плохое место (мистический рассказ)», 2) «Окаянный, или Бестелесный не пойми кто», 3) «Жуть в охотничьей избушке»,4) «Страшные звуки, или Ритмы бездны», 5) «Таёжная жуть или Нападение на охотничье зимовье»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1) Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика, 4)Загадки времени/пространства, 5) Нечисть, нежить и неведомые твари 6) Харчевня у поганых болот. Страшная история охотника. Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ, ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ.