Можете верить или не верить его рассказу — я не возражаю. Но вы не можете принимать ту его часть, которая вас устраивает, и отвергать ту, которая не соответствует вашей теории. Для моего простого ума обе части либо одинаково лживы, либо одинаково правдивы.
Связь. Разведчика с «центром» и связь с прошлым, в которое то кляня, то маня, мы заглядываем наяву или во сне. С прошлым, которое одному дает глоток кислорода, а кого-то хватает за горло.
Попробуй вызвать дух Розы Люксембург, и ты услышишь: убийства и преступления совершаются ежедневно. «Парикмахерский подмастерье Икс убил и ограбил богатую мадам Игрек. Суд приговорил его к смертной казни». Подобные сообщения в трех строках каждый из нас читает в газете, спеша узнать новости скакового поля. Кто, кроме уголовной полиции, интересуется убийством? – Разве только уголовные романисты и кинематограф…
«Новости скакового поля» это добре, это стоит. Сочетание трех этих слов хочется смаковать, как типичную шероховатость перевода двадцатых годов. Ведь никого из тех, кто шумел на ипподроме давно уже нет на свете. И мне интересно, какую музыку любил подмастерье и была ли любимая песня у мадам Игрек, а если была, то какая – не эта ли?
По мнению историков развитие античной науки тормозилось запретом на вскрытие трупов. А насколько отстают те, кому жалко времени и средств на вскрытие запечатанного диска, на раскрытие книги? Дикарь любуется сугубо внешним видом, не вслушиваясь, не вчитываясь, и не замечает, как обступают его колонизаторы и эксплуататоры, как злорадствует переметнувшийся на их сторону соплеменник.
Существует одна вещь в кино, которая вызывает смех в любое время, – часы с кукушкой. Стоит только маленькой птичке выскочить и закуковать, как публика впадает в бурное веселье. Почему? Потому что это пародия на то, что мы воспринимаем всерьез, – на время и часы.
Эти строки написаны Джоном Диксоном Карром ровно в середине тридцатых, когда еще живы были Бернард Шоу и Алистер Кроули, а мотивы популярных песен не искажала джазовая импровизация.
Одну из таких композиций, «Мы только знакомы», презентовал зарубежной публике музыкальный эксцентрик Тед Фио Рито, одним из первых обогативший арсенал легкой музыки электрическим органом Лоуренса Хаммонда.
В картине «Восторг идиота» его на ломаном русском поет Кларку Гейблу Норма Ширер, а потом, переименованный в How Strange, романс в ритме фокстрота плавно превратился в джазовый стандарт, подобно «Осенним листьям» Превера и Косма, которые он частично предвосхищает. Стихи Превера, не копируя их суть «один в один», перевел на русский Николай Доризо, а спела их Гелена Великанова – его тогдашняя супруга и моя любимая фразировщица советской эстрады.
Так основой для How Strange послужил романс «Мы только знакомы», еще в двадцатых написанный для Изабеллы Юрьевой Прозоровским на слова Пеньковского. В эмиграции его пел Юрий Морфесси.
Вопрос, откуда про эту вещь стало известно американцам? Кто мог «подложить» (говоря языком Северного) эту песню оркестру, чей руководитель – Тед Фио Рито, умел интерпретировать пьесы в понятной рядовому слушателю форме, на которые затем обращали внимание мастера импровизационного джаза. Таким путем были «раскручены» Willow Weep For Me и Let’s Face The Music and Dance Ирвина Берлина.
Английский текст «Как странно» написал Эрл Брент, соавтор трагикомической Angel Eyes. Шутовская исповедь неудачника в блюзовых тонах тоже имеет странное свойство – она кажется давно знакомой даже тому, кто слышит ее впервые.
Прозвучав в психологическом триллере «Дженнифер» в исполнении композитора Мэтта Дэнниса, Angel Eyes прочно вошли в репертуар сотен исполнителей. А сам фильм режиссера, который больше ничего и не снял, оказал большое, но скрытое, влияние на итальянский хоррор 70-х. Иррациональный, лишенный логики, но этим-то и притягательный. Так не бывает, или иногда, редко, но все же случается. Причем, чуть ли не с вами.
Соавтором сценария «Дженнифер» (по названию сложно догадаться, какая это тревожная история) был Бернар Жирар. К нему мы еще вернемся. Осенью мы вспоминали музыкантов в двух его фильмах, иррациональных, но весьма красноречиво живописующих внутреннее безумие образа жизни, которым Америка облучает остальной окружающий мир. Песни Джо Саута и группы Nazz не несут смысловой нагрузки и никак не связаны с сюжетной линией картин «Безумная комната» и «У зла есть имя». Они просто присутствуют как часть посторонней фонограммы, которую забыли убрать, или напротив, оставили, чтобы заслонить ею что-то устрашающе важное.
Любопытен финал карьеры Жирара. Пожилой режиссер с полувековым стажем затевает некую молодежную «ассу», но, так и не завершив начатое, уходит из кинематографа. Остается только клип девичьей группы The Runaways к песне We’re All Crazy Now, моим сверстникам она знакома благодаря Slade, которыми в начале пути занимался Ким Фоули, будущий худрук проекта The Runaways. Ким Фоули, такой же разносторонний и вездесущий, как Тодд Рандгрен, чьи вещи украшают «Безумную комнату» – историю Жирара о семействе американских безумцев. В способности Рандгрена и Фоули обретаться в нужное время в нужном месте есть нечто мефистофельское.
Таким образом Джоан Джет и её подруги обратились к материалу Slade задолго до Quiet Riot. Наверняка по наводке Кима Фоули.
Отснятый Жираром футаж представляет собой заготовку. Из пятерых девчат в кадре присутствует только Джоан Джетт. Какое-то время спустя другие люди, разбавив незавершенку Жирара игровыми сценами, создают анти-шедевр эстетического нигилизма в манере Эда Вуда – «сказку, рассказанную идиотом», снабдив его подобающим названием «Дю-бити-оу». Несмотря на скудость и убожество, этот фильм-инвалид зондирует нутро контркультуры глубже документальной кинохроники. Есть в нем что-то от мини-оперы Лу Рида Street Hussle, какой-то магнетизм того, что тебя совершенно не касается.
Засветился в этом фильме и Эль Дуче, панк не похожий на панка, своего рода G.G. Allen «лайт», которому якобы заказывала ликвидацию Курта Кобейна скандально известная Кортни Лав. Согласно легенде, пьяный Эль Дуче погиб на рельсах, успев напоследок зигануть своему электровозу-убийце.
Нелинейно этот фильм напоминает мне «Полтергейст-90», нищенский, но по-своему стильный треш-хоррор времен сухого закона и табачного кризиса. Внутреннее самовозгорание бедно одетых жертв при помощи лучей смерти. Член тайных обществ в подержанных «жигулях». Та же обувь и те же машины в нуаре «Кондор», снятом венграми на восемь лет раньше.
«Слезу Князя Тьмы» Марека Пестрака смотреть интереснее. Василий Лановой в образе барона-оккультиста держится солидно, словно его консультировал тот, кого ему требуется изобразить. Владимир Ивашов благороден как Джозеф Коттон или даже фон Штрогейм. Печорин в эмиграции.
Марек Пестрак, создатель бессвязно-безупречного «Следствия» по Станиславу Лему уже снимал Ивашова в «Дознании пилота Пиркса», где все было намного богаче. Съемки происходили в совершенно ином мире. Лондон, сфабрикованный польским режиссером в «Следствии», предвосхищает Лондон в самой первой и самой удачной (Underworld) экранизации Клайва Баркера. Предвоенный Таллин напоминает город бесконечной ночи в «Операции Страх» Марио Бавы. Скажу банальность, наверняка уже отмеченную кем-то, низкобюджетная недосозданность делает эту картину особо ценной «капсулой времени» 1992, в которой, в свою очередь, пульсирует «на сохранении» эмбрион оккультно-политической интриги 1939. Когда-нибудь он появится на свет.
Нужное время, нужное место. Артисты польской эстрады: рок-н-рольщик Мики Бурано, Хелена Майданек и Чеслав Немен на фоне афиши: первый концерт Битлз в Париже. При участии признанных звезд – Сильви Вартан и Трини Лопеса.
Одежда добротная, но скромная. Немен в шляпе напоминает фарцовщика, которого в прологе триллера «Черный бизнес» так живо и натурально изображает Константин Худяков, будущий большой театральный режиссер.
Неменом бредил лабух Сережа Стороженко, безобидный малый из частного сектора за железной дорогой. Двадцать лет он не мог отыскать «русский альбом», где Немен под одну гитару исполняет романсы и шпарит частушки. В начале нулевых я исполнил его желание после случайной встречи на улице, обезображенной дикими вывесками на местечковом диалекте. Мне очень хотелось выслушать и зафиксировать воспоминания, которые должна пробудить в нем вожделенная запись.
Сторож не сказал ничего. Не позвонил, не поделился впечатлением, добавив вполне закономерное: «в принципе ничего особенного, а все равно клево». Какое-то время спустя он сошел с ума и пытался заморить себя голодом, почти как Гоголь. В совершенстве владея окающим южным говором, он сам казался гоголевским персонажем. Русские песни Чеслава Немена не вернули ему волю к жизни, а более сложная музыка, связанная с этим именем, вызывала раздражение. Мертвецов с погоста не носят.
Не совсем к месту, но пусть будет, потому что сказано метко. Да и нет в наше время неуместных цитат. Всякое слово поражает какую-нибудь цель по принципу «на кого Бог пошлет». Все, что пишется и говорится, работает в режиме «дружеского огня». Именно его жертвой оказался, если верить злым языкам, старший брат одного ближневосточного политика во время рейда на Энтеббе.
Итак, цитируем: «Где причина апатии? – В завышенной оценке достижений Запада»!
То есть, печоринщина. Сказано Степаном Петровичем Шевыревым, когда «достижений» этих было значительно меньше. А кое-какие из них не приснились бы тогдашним визионерам и в кошмарном сне.
Человек этот стоит на точке разумения высшей, чем другие в Москве – такую оценку уму и прозорливости Шевырева давал Н.В. Гоголь.
«Я хочу, чтоб мои внуки любили Санта Клауса, а не Биби Хорна – короля рока, – шокирует собеседника инспектор Гард в повести «Пять президентов», и продолжает: Я люблю собак больше, чем транзисторы, а живой огонь в очаге больше кондиционера».
Повесть написана в 1968, когда номенклатурным внукам Биби Хорн уже казался престижнее Деда Мороза, а фасадам сталинских домов так не хватало кондиционеров западного типа.
«Хелло-бобовская» проза, изобретение этой емкой формулировки принадлежит Борису Полевому.
Этим термином маститый писатель обозначил путевые заметки выездных бунтарей от литературы, обильно приправленные сленгом, который с журнальных страниц проникал в лексикон провинциальных «эллочек-людоедок» обоего пола.
Но и в самой Америке блистали мастера хелло-бобовского субжанра.
Джерри Либер и Майк Столлер – Шуров и Рыкунин американского рок-н-ролла.
Пускай не сразу, но, всему свое время, этим рок-сатирикам стали приписывать злостное оболванивание целых социальных групп. Дескать, молодой афроамериканец предстает у них дурачком, повинным в своих анекдотических неудачах.
Знакомая песня. В том же самом любили обвинять советский кинематограф эмансипированные жители сопредельных республик.
Двусмысленностей в самом деле хватает. Правда, их еще надо заметить и уловить. Что на самом деле сделал с полицейским комплексующий ловелас, отведав любовной смеси номер девять, которую, смешав тушь со скипидаром прямо в раковине, приготовила ему мадам Руфь?
Какой чесоткой наградила недотепу (постой, чудак – она заразная) коварная Пойзон Айви? И так далее – в меру испорченности слушателя.
На самом деле песенки-фельетоны имеют много общего с пикантными зонгами Бертольда Брехта и Курта Вайля, ведущими к Шекспиру, который вводил в трагические сцены самое грубое шутовство.
Джим Моррисон увековечил Soul Kitchen, реальное заведение, в котором он (наверняка не за пустым столом) засиживался допоздна. Либер и Столлер придумали и заселили Soul Pad. Ритмический рисунок обеих композиций резонирует с ранним фанком Джеймса Брауна и Джо Текса. Песню «Дорсов» если не любят, то знают миллионы. Опус Либера и Столлера, доверенный ими квартету The Coasters, главным (наряду с Элвисом) исполнителям их материала, остается таинственным островком, на который еще надо попасть.
Итак, Soul Pad это… Богемная малина кишит странными личностями, как проза Ильфа и Петрова. Психоделическое общежитие им. монаха Бертольда Шварца, в чулане которого обитают даже какие-то «два русских студента». Они возжигают благовония в консервной банке под портретом джазиста Телониуса Монка.
Каким путем, каким обманом проникли они в Нью-Йорк за несколько лет до наплыва пресловутой «третьей волны» – на этот вопрос в песне ответа нет.
«Индийские йоги – кто они?» – был такой документальный фильм, одно время весьма популярный. О
Кем сделано фото этих «студентов»? Возможно, скрытой камерой одной из спецслужб, которой эти гаврики могут пригодиться для дальнейших.
Любопытно, что единственное интервью с тандемом Либер-Столлер, показанное у нас по каналу «Культура», брал бывший советский актер Олег Видов. Пожилые сонграйтеры щедро делились воспоминаниями о создании своих больших хитов, но об этой редкой песне не было сказано ни слова.
А на обратной стороне сингла Soul Pad притаилась до скрежета некорректная Down Home Girl – уничижительный разбор дефектов деревенской модницы глазами городского щеголя.
«Северная звезда» – дружественный, просоветский фильм Льюиса Майлстоуна по сценарию Лилиан Хеллман, близкой подруги Дэшила Хэммета. Созданная в переломном 1943 году картина объединила рекордное число звезд хоррора и саспенса: Дэйна Эндрюс («Ночь демона»), Фарли Грейнджер («Незнакомцы в поезде»), великий Эрих Фон Штрогейм, как всегда незаменимый в роли немецкого генерала.
Режиссер Льюис Майлстоун, уроженец Кишинева, с одинаковым мастерством экранизировал Шекспира, Моэма, Ремарка и Стейнбека. «Полярная звезда» не единственный его фильм о Великой Отечественной. Ему предшествовал «Наш русский фронт», созданный совместно с Романом Карменом как часть цикла «За что мы сражаемся». Ветеран советской кинокритики в беседе со мной именовал Майлстоуна не иначе как «Лёвкой Мильштейном».
Красноармеец Коля Симонов (Дэйна Эндрюс) долго поет с экрана под балалайку частушки Айры Гершвина на музыку Аарона Копленда.
В дальнейшем бывшие союзники подвергли эту симпатичную киносказку, голливудский аналог «Мальчиша Кибальчиша», жесточайшей вивисекции по канонам холодной войны, вырезав сцены колхозного благополучия.
В наши дни черная цифровая магия позволяет превращать одно в другое без ритуальных ножниц.
Дух Анкориджа все реже и реже расшевеливает пламень уст. Он суфлирует пламя Дрездена и новой Хиросимы.
Происходи такое в книге, а не в действительности, я бы отказался этому верить. – По-вашему, это совпадения? – задумчиво осведомился доктор Фелл. – А по-моему, нет. – Что вы имеете в виду? – И я тоже в них не верю, – продолжал доктор. – Чудеса могут происходить, но не залпами, как на представлении фокусника. Точно так же большинство уголовных дел (говорю это с сожалением) раскрывается благодаря одному-двум совпадениям – тому, что кто-то неожиданно выглянул из окна, не имел достаточно денег, чтобы уплатить за такси, или другим обстоятельствам, способным привести на виселицу самого хитроумного убийцу. Но простая случайность не может создать такую вереницу совпадений, с которой столкнулись мы.
Вот, наверное, и все, что мне хотелось процитировать, вкратце обрисовать, уберечь от забвения в этом выпуске «Бесполезных ископаемых». Точнее, все, что успел, а хотелось бы, конечно, гораздо больше. Буквально вчера оставили этот мир неповторимые люди, о которых нам найдется что сказать… Но актуальность невошедшего не ослабеет за неделю, которая обещает быть еще более драматичной и напряженной, чем та, что предшествовала ей в нашей мечтательной жизни, которую навевает на нас Запад, мы нервически, воображаемо страдаем его недугами и детски примериваем на лицо свое маску разочарования, у нас ни из чего не вытекающего. Потому-то мы во сне своем, в этом страшном кошмаре, которым душит нас Мефистофель – Запад, кажемся сами себе гораздо хуже, нежели мы на деле.
С вами был Граф Хортица.
Не надо упрямиться…