— Лен, ну сколько можно тянуть, — свекровь поставила чашку на блюдце так, что тонкий фарфор жалобно звякнул, — мы же договорились, что в этом году дачу приводим в порядок. Внуки пойдут, им свежий воздух нужен, ягодки с куста, а у нас веранда скоро рухнет.
Лена смотрела на Татьяну Степановну и думала о том, что кофе остыл, что через сорок минут надо быть у отца на процедурах, что в сумке лежит пачка счетов за лекарства, а в телефоне тихо вибрирует напоминалка из аптеки. Свекровь сидела напротив, прямая, как штырь в бетоне, и ждала ответа. Свет из окна падал на ее аккуратную стрижку с легкой сединой у висков, на дорогую блузку пастельного тона, на золотые серьги с жемчугом. Все в ней дышало уверенностью человека, который никогда не сомневается в своем праве требовать.
— Татьяна Степановна, я же объясняла, — Лена постаралась говорить ровно, — сейчас все деньги уходят на папу. Курс реабилитации стоит прилично, плюс лекарства, плюс массажист приходящий. Мы это уже обсуждали.
— Обсуждали, — свекровь поправила салфетку под блюдцем, — но, Леночка, папа твой — это, конечно, святое, никто не спорит. Однако у молодой семьи должны быть свои планы, свои перспективы. Андрюша вон как работает, устает. Ему отдых нужен на природе.
Лена чуть не поперхнулась кофе. Андрюша работает. Господи, как же смешно это звучит из уст матери, которая, видимо, искренне верит, что ее сын действительно «устает». Андрей последние полгода «работает» так, что его вклад в семейный бюджет можно измерить разве что стоимостью пары упаковок чипсов. Но вслух Лена этого не сказала. Просто сделала еще один глоток остывшего напитка и почувствовала, как внутри закипает знакомое глухое раздражение.
— Я понимаю про перспективы, — Лена аккуратно поставила чашку, — но у нас с Андреем пока другие приоритеты. Папино здоровье сейчас важнее веранды. Как только он встанет на ноги, тогда и вернемся к разговору про дачу.
Свекровь поджала губы. Это движение Лена знала прекрасно, оно всегда предвещало новую волну наступления. Губы складывались в узкую полоску, брови чуть приподнимались, а глаза приобретали выражение скорбного недоумения. Мол, я тут добра желаю, а вы, неблагодарные, сопротивляетесь.
— Лена, — голос стал тише, доверительнее, почти ласковым, — я же по-женски, по-матерински прошу. Пойми, дача — это наше родовое гнездо. Я в нее столько души вложила еще при жизни Леонида Петровича, царствие ему небесное. А теперь она рассыпается просто на глазах. Если не сделать ремонт сейчас, через пару лет там одни руины останутся. А внуки? Я же мечтаю, чтобы они по травке босиком бегали, чтобы смородину с куста ели, как Андрюша в детстве. Ты же понимаешь, что такое материнское сердце.
Лена понимала. Понимала она и другое, свекровь мастерски давила на чувство вины. Всегда так делала. Сначала рисовала светлый образ будущего, потом взывала к семейным ценностям, а потом, если не срабатывало, переходила к тихому осуждению. Сегодня, видимо, был второй этап.
— Я очень ценю вашу заботу, — Лена говорила медленно, подбирая слова, — и про дачу все понимаю. Но у меня сейчас каждый рубль на счету. Папе нужен специальный тренажер для ходьбы, он стоит как половина вашей веранды. И это не прихоть, это необходимость. Врачи говорят, если упустить время, потом может быть поздно.
— Врачи всегда пугают, им лишь бы деньги выкачивать, — отмахнулась свекровь, — мой знакомый профессор говорил, что после инсульта главное — это покой и хорошее питание. А вы с этими реабилитациями только мучаете человека лишний раз.
Лена почувствовала, как у нее заломило в висках. Вот он, еще один коронный прием, обесценивание. То, что делала Лена для отца, по мнению свекрови, было излишеством, блажью, почти расточительством. А то, что требовала она сама, — святой необходимостью. И попробуй возрази.
— Татьяна Степановна, — Лена решила не углубляться в спор о медицине, — давайте сделаем так. Я сейчас оплачу ближайший курс папиного лечения, а потом мы с Андреем сядем и спокойно обсудим бюджет. Посмотрим, что можно выделить на дачу.
— С Андрюшей мы уже говорили, — свекровь неожиданно улыбнулась, — он не против. Он считает, что дача — это хорошее вложение. Тем более, я нашла бригаду недорогую, они и веранду переберут, и крышу подлатают. Выйдет тысяч на триста, не больше.
У Лены внутри что-то оборвалось. Триста тысяч. Это почти вся сумма, которую она скопила за последние месяцы на отцовскую реабилитацию. Те самые деньги, которые она откладывала, отказывая себе в новой одежде, в походах в парикмахерскую, в нормальных продуктах вместо дешевых аналогов. Андрей знал про эти накопления. И, получается, уже пообещал их матери.
— Андрей знает, сколько это стоит? — спросила Лена тихо.
— Конечно, знает. Он же мужчина в доме, ему и решать такие вопросы, — свекровь произнесла это с такой естественной уверенностью, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся.
Лена замолчала. Сказать было что, но какой в этом толк. Спорить с этой женщиной было все равно что биться головой о бетонную стену, больно, бессмысленно и только себе хуже. Она посмотрела на часы. До процедур у отца оставалось полчаса. Нужно было собираться, вызывать такси или бежать на автобус.
— Я услышала вас, — сказала Лена, вставая, — но денег пока не дам. Сначала мне нужно закончить с лечением отца. Это не обсуждается. Извините, мне пора ехать к папе.
Она пошла в прихожую, надела пальто, схватила сумку. Свекровь вышла следом, остановилась в дверном проеме кухни, сложив руки на груди. Лицо ее больше не было ни ласковым, ни скорбным. Оно стало жестким, оценивающим.
— Лена, — голос прозвучал сухо, — ты хорошая женщина, я всегда это говорила. Но семья — это общий котел. Нельзя все тащить в свою сторону. Подумай об этом. Андрюша расстроится, если ты не поддержишь общее дело. Очень расстроится.
Это прозвучало почти как угроза. Лена на мгновение замерла, но ничего не ответила. Просто открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Спускаясь по ступенькам, она чувствовала, как дрожат колени. Не от страха, от усталости и какого-то внутреннего опустошения.
На улице моросил мелкий дождь, тот самый противный осенний дождик, который не льет, а будто висит в воздухе, забираясь за шиворот и пропитывая одежду влагой. Лена накинула капюшон и быстро пошла к автобусной остановке. Мысли крутились в голове, как надоедливая мелодия. Триста тысяч. Андрей пообещал. Не посоветовался, не обсудил, просто взял и пообещал. За ее спиной, ее деньгами.
Она вспомнила, как вечером накануне Андрей сидел на диване, уткнувшись в телефон, и методично нажимал на экран. Там шла какая-то бесконечная игра, где нужно было собирать ресурсы и строить замки. Он мог сидеть так часами, полностью выпадая из реальности. На ее вопросы отвечал односложно, не поднимая головы. «Угу», «ага», «потом». Все его «потом» длились уже третий год, с тех пор как он потерял нормальную работу и устроился куда-то на полставки курьером, уверяя, что это временно.
Временное стало постоянным. Зарплаты курьера едва хватало на его личные расходы, мелкие траты, перекусы, пополнение счета в телефоне. За квартиру, за еду, за отца платила Лена. Она работала бухгалтером в двух местах, брала дополнительные заказы на составление отчетов для мелких фирм и успевала при этом каждый день навещать отца в реабилитационном центре. Иногда ей казалось, что она — это лошадь, которая тащит тяжелый воз, и никто вокруг не только не помогает, но еще и норовит подложить в этот воз пару лишних кирпичей.
Автобус подошел через семь минут, битком набитый людьми. Лена втиснулась внутрь, прижалась к поручню и закрыла глаза. В голове всплывали обрывки утреннего разговора. «Он же мужчина в доме, ему и решать». Как ловко свекровь умеет переворачивать все с ног на голову. В доме, где единственным кормильцем является женщина, мужчиной вдруг оказывается тот, кто играет в телефонные игры. И этот «мужчина» раздает обещания, не заработав ни копейки.
Отец встретил ее в палате, сидя в кресле у окна. После инсульта левая сторона тела слушалась плохо, но он уже мог сидеть, немного двигать рукой, пытался говорить, хотя речь оставалась смазанной, медленной. Увидев дочь, он улыбнулся, и от этой улыбки у Лены на глаза навернулись слезы. Она сдержалась, подошла, обняла его, вдохнула родной запах, немного больничный, но все равно отцовский.
— Как ты, пап?
— Хо-ро-шо, — он старательно выговорил слово, — се-год-ня хо-дил. Не-мно-го. С пал-кой.
— Умница ты мой, — Лена погладила его по здоровой руке, — давай еще позанимаемся, пока массажист не пришел.
Она достала из сумки маленький резиновый мячик, вложила отцу в левую ладонь. Он посмотрел на мячик сосредоточенно, как на сложную задачу, и начал медленно сжимать и разжимать пальцы. Это простое движение давалось ему с огромным трудом, на лбу выступили капельки пота. Лена села рядом, подбадривая его тихими словами, и думала о том, сколько еще предстоит сделать. И о том, что эти триста тысяч, которые она скопила, это не просто цифры на счете. Это отцовская возможность снова ходить, говорить, жить полноценной жизнью. А свекровь хочет пустить эти деньги на веранду, по которой никто не гуляет, и на крышу, которая пока не течет.
Массажист пришел ровно в назначенное время, молодой парень по имени Дима, спокойный и терпеливый. Пока он работал с отцом, Лена вышла в коридор, позвонить на работу. Ее непосредственная начальница, Зинаида Марковна, женщина старой закалки, сухая и требовательная, согласилась на гибкий график, но постоянно напоминала, что поблажки не вечны. «Вы, Елена Викторовна, свои семейные обстоятельства решайте в нерабочее время. А в рабочее — будьте любезны отдаваться делу полностью». Лена соглашалась, благодарила, обещала. Что еще ей оставалось.
За разговором она не заметила, как пролетело полтора часа. Массаж закончился, отец выглядел уставшим, но довольным. Лена помогла ему лечь в постель, поправила подушку и пообещала прийти завтра утром. Он кивнул, уже закрывая глаза, проваливаясь в сон. Лена поцеловала его в лоб и тихо вышла из палаты.
Домой она возвращалась пешком. Дождь закончился, но небо оставалось серым, низким, давящим. Идти было недалеко, всего три остановки, но Лена нарочно замедляла шаг. Ей не хотелось возвращаться в квартиру, где на диване сидит Андрей, уткнувшись в свой телефон, а в воздухе витает невысказанное напряжение. Она знала, что вечером предстоит разговор, и заранее чувствовала усталость от этого разговора.
Квартира встретила ее тишиной. Телевизор не работал, свет в коридоре не горел. Лена разулась, повесила пальто и прошла в комнату. Андрей действительно сидел на диване, но телефон отложил в сторону и смотрел прямо на нее. Это было настолько непривычно, что Лена даже остановилась в дверях.
— Привет, — сказала она осторожно.
— Привет, — ответил он, — мама звонила.
— Я догадалась, — Лена прошла к креслу, села, не снимая сумки с плеча, — и что она сказала?
— Что ты отказалась давать деньги на дачу. Что ты ставишь своего отца выше нашей семьи. Что ты меня не уважаешь.
Андрей говорил спокойно, почти без эмоций, но в этом спокойствии Лене почудилось что-то чужое, заемное. Она слишком хорошо знала мужа, чтобы не понять, сейчас он транслирует материнские слова, даже не пытаясь их осмыслить самостоятельно.
— Андрей, — она постаралась, чтобы голос звучал мягко, — давай поговорим спокойно, без маминых интерпретаций. Скажи мне, ты действительно считаешь, что ремонт дачи сейчас важнее, чем лечение моего отца?
Он замялся. Потер переносицу, отвел глаза. Лена видела, как в нем борются два желания, с одной стороны, признать очевидную правоту жены, с другой, не обидеть мать, которая уже настроила его на определенный лад.
— Понимаешь, — начал он неуверенно, — мама говорит, что это вложение в будущее. Дача — это наше имущество, наша собственность. Если ее не ремонтировать, она просто развалится. И потом, когда появятся дети...
— Какие дети, Андрей? — Лена не выдержала, — ты о каких детях говоришь? Ты сам-то слышишь, что говоришь? Мы с тобой уже три года живем как соседи. Ты работаешь на полставки, все остальное время играешь в телефон. Я тащу на себе две работы, отца, дом, готовку, уборку. И ты сейчас говоришь мне про детей?
Он дернулся, как от пощечины. На лице отразилась обида пополам с растерянностью. Лена понимала, что, возможно, перегнула, но слова уже вырвались, и забирать их обратно она не собиралась. Слишком долго она молчала, слишком долго сглаживала углы и делала вид, что все нормально.
— Я тоже устаю, — пробормотал он, — ты думаешь, легко каждый день мотаться по городу с заказами? Я тоже хочу отдохнуть. И мама права, мужику нужен свой угол, где он может расслабиться, на природе, на свежем воздухе...
— Так поезжай на дачу, — Лена развела руками, — кто тебе мешает? Прямо сейчас поезжай. Только кто будет ее ремонтировать? Бригада, которую нашла твоя мама? А платить им кто будет? Я? За тот ремонт, который нужен твоей маме для твоего же отдыха?
Андрей снова замолчал. Лена видела, что он не знает, что ответить. Он вообще редко знал, что отвечать в серьезных разговорах, предпочитая уходить в молчание или переводить тему. Вот и сейчас он потянулся за телефоном, видимо, надеясь, что конфликт рассосется сам собой. Но Лена не позволила.
— Нет, положи телефон, — сказала она твердо, — мы договариваем. Я хочу услышать твое мнение, не мамино, а твое. Ты считаешь, что деньги, которые я заработала, я должна отдать на ремонт дачи? При том, что мой отец только учится ходить заново?
Андрей вздохнул, отложил телефон и посмотрел на жену. В его взгляде читалась такая искренняя растерянность, что Лене на мгновение стало его жалко. Он действительно не понимал. Он вырос в системе, где мать всегда решала за него, где ее слово было законом, а ее желания — приоритетом. И теперь, столкнувшись с тем, что у жены может быть другое мнение, он просто терялся.
— Мама говорит, что мы можем взять кредит на лечение, — сказал он наконец, — а свои деньги пустить на дачу. Она считает, что это разумнее.
— Кредит, — повторила Лена, — а платить кредит кто будет? Твоя мама? Или, может быть, ты из своей курьерской зарплаты? Андрей, очнись. Твоя мама не работает, живет на пенсию и на то, что мы ей помогаем. Ты зарабатываешь копейки. Весь наш бюджет — это моя зарплата. И я не могу взять кредит, потому что у меня уже есть один, на прошлый курс лечения. Мне его еще два года выплачивать.
Он снова замолчал. Лена встала, прошла на кухню, налила себе воды из-под крана. Руки дрожали. Она стояла у окна, смотрела на темнеющий двор и думала о том, что семейная жизнь, оказывается, может треснуть не от какой-то большой беды, не от измены или предательства, а от ежедневного, методичного непонимания. Когда два человека живут в параллельных мирах, и один из этих миров построен на иллюзиях, а другой — на суровой реальности.
Андрей зашел на кухню следом, встал у двери, прислонившись к косяку.
— Лен, ну что ты так заводишься, — сказал он примирительно, — я же не говорю, что мы прямо завтра должны все деньги отдать. Можно частями. Или хотя бы часть суммы. Мама говорит, что бригада согласна на предоплату в половину.
— Твоя мама уже, похоже, все решила без нас, — Лена обернулась, — она и бригаду нашла, и сумму определила, и план оплаты придумала. А мы с тобой тут просто статисты, которые должны обеспечить финансирование. Ты не находишь это странным?
— Она хочет как лучше, — упрямо повторил Андрей.
— Для кого? — Лена задала вопрос и сама же на него ответила, — для себя, Андрей. Для себя. Потому что дача — это ее территория, ее власть, ее место, где она хозяйка. А мы с тобой — просто ресурс. Я — финансовый, ты — моральный. Ты ей нужен как поддержка, как сын, который всегда на ее стороне.
Андрей нахмурился. Лена видела, что ее слова задевают его, но не знала, как донести эту простую мысль, не ранив его мужское самолюбие. Впрочем, какое там самолюбие, если мужчина уже который год позволяет матери управлять своей жизнью.
— Ты просто не любишь мою маму, — сказал он вдруг с обидой, — ты всегда ее не любила. А она к тебе со всей душой.
— Со всей душой, — усмехнулась Лена, — знаешь, когда человек приходит в дом и говорит, что лечение моего отца — это блажь, а ее дачная веранда — это святое, я как-то не чувствую этой души. Я чувствую давление и манипуляцию. И то, что ты этого не видишь, меня огорчает больше всего.
Разговор зашел в тупик. Лена поняла это по тому, как Андрей начал переминаться с ноги на ногу, как его взгляд снова стал рассеянным, ускользающим. Он уже мысленно не был здесь, он был в своей игре или в своих мыслях о том, как бы поскорее закончить этот неприятный разговор. Лена вздохнула и махнула рукой.
— Ладно, иди. Завтра поговорим.
Он ушел, почти обрадовавшись, что его отпустили. Через минуту из комнаты донеслись знакомые звуки игры, пиликанье и бульканье. Лена осталась на кухне одна. Она налила себе чай, села за стол и достала из сумки рабочие бумаги. Нужно было доделать квартальный отчет для одной из фирм, заказ срочный, оплата хорошая. Работа помогала не думать, не прокручивать в голове одни и те же бесполезные аргументы.
За окном стемнело окончательно. Лена включила настольную лампу и погрузилась в цифры. В такие моменты она чувствовала себя почти счастливой, цифры не спорили, не манипулировали, не требовали денег на веранду. Они просто складывались и вычитались, подчиняясь простым и понятным законам. В мире бухгалтерии все было честно. Дебет сходился с кредитом.
В квартире было тихо, только слышалось мерное постукивание пальцев Андрея по экрану телефона. Лена работала до полуночи, потом умылась и легла спать. Андрей даже не заметил, что она легла, продолжал сидеть, уткнувшись в светящийся прямоугольник. Лена закрыла глаза и провалилась в тяжелый сон без сновидений.
Утро началось как обычно, будильник в шесть, быстрый душ, чашка растворимого кофе. Андрей спал, отвернувшись к стене. Лена не стала его будить, собралась и вышла из дома. Сегодня у нее был сложный день, с утра нужно было в реабилитационный центр к отцу, потом на первую работу до обеда, потом на вторую до вечера, а вечером еще забрать отчеты у заказчика.
В центре отца она застала в хорошем настроении. Он уже сидел на кровати, самостоятельно пытаясь натянуть носок на левую ногу. Получалось плохо, носок соскальзывал, но отец упрямо продолжал попытки. Лена помогла ему, попутно отметив про себя, что движения стали чуть более уверенными, чем неделю назад. Прогресс был медленным, но он был.
— Дочь, — сказал отец, старательно выговаривая слова, — день-ги... не трать мно-го. Я сам... по-ти-хонь-ку.
— Пап, даже не начинай, — Лена погрозила ему пальцем, — деньги — это моя забота. Твоя забота — заниматься и выздоравливать. Договорились?
Он кивнул, но в глазах осталась тревога. Лена знала, что отец переживает из-за денег, он всегда был человеком гордым, не привыкшим быть обузой. После смерти мамы они остались вдвоем, и отец долго работал, чтобы обеспечить дочери нормальную жизнь. Теперь, когда роли поменялись, ему было трудно принять свою беспомощность.
После центра Лена поехала на основную работу. Контора располагалась в центре города, старое здание с облупившимся фасадом и вечно скрипящим лифтом. В бухгалтерии уже кипела жизнь, коллеги раскладывали бумаги, гудел ксерокс, Зинаида Марковна восседала за своим столом, как капитан на мостике. Лена нырнула в привычную рутину, счета, накладные, акты сверок. Работа поглотила ее целиком, и на несколько часов она даже забыла о вчерашнем разговоре.
Но в обеденный перерыв телефон зазвонил, и на экране высветилось «Татьяна Степановна». Лена смотрела на вибрирующий аппарат, раздумывая, брать или не брать. Потом все-таки взяла.
— Леночка, добрый день, — голос свекрови звучал на удивление бодро и дружелюбно, — я вчера, наверное, была излишне настойчива. Ты уж прости старуху. Я подумала и решила, что нам нужно встретиться и спокойно обсудить все втроем. Я, ты и Андрюша. Давайте в субботу, а? Я пирог испеку.
Лена слушала и не верила своим ушам. Свекровь извиняется. Это было настолько нехарактерно для Татьяны Степановны, что Лена даже заподозрила подвох. Но голос звучал искренне, и отказываться от мирных переговоров было бы глупо.
— Хорошо, Татьяна Степановна, давайте в субботу. Во сколько?
— Часикам к двум подходите. Я как раз с утра на дачу съезжу, проверю, что там и как, а потом вас жду. Посидим, по-семейному.
Лена согласилась и положила трубку. Странное чувство не покидало ее. Свекровь никогда не меняла гнев на милость так быстро. Обычно после конфликта следовала долгая пауза, наполненная молчаливым осуждением и обиженными взглядами. А тут — пирог, извинения, мирные переговоры. Что-то здесь было не так.
Вечером она рассказала Андрею о звонке. Он оживился, обрадовался, сказал, что мама у него замечательная, что она всегда умеет признавать свои ошибки. Лена слушала его и думала, что он, похоже, совершенно не знает собственную мать. Или не хочет знать.
Суббота наступила быстрее, чем хотелось бы. Лена с утра съездила к отцу, убедилась, что у него все в порядке, и вернулась домой переодеться. Андрей уже ждал ее, наглаженный, причесанный, даже не в футболке, как обычно, а в рубашке. Видимо, визит к матери был для него событием.
Ехать нужно было на электричке, дача находилась за городом, в часе езды от вокзала. Дорога прошла в молчании. Лена смотрела в окно на проплывающие мимо перелески и поля, Андрей опять уткнулся в телефон. Осенний пейзаж за стеклом был унылым, серым, деревья почти облетели, трава пожухла. В такую погоду дача должна выглядеть особенно тоскливо.
На станции их встретила свекровь, разрумяненная, в теплом платке и резиновых сапогах. Она расцеловала сына, Лене приветливо кивнула. От станции до дачи было минут пятнадцать пешком по разбитой грунтовой дороге. Шли гуськом, Татьяна Степановна впереди, Лена с Андреем позади.
Дача показалась из-за поворота. Старый деревянный дом с заколоченными на зиму окнами, покосившимся забором и разросшимися кустами малины вдоль дорожки. Лена бывала здесь редко, в основном в начале лета, когда свекровь устраивала шашлыки. Дом и правда требовал ремонта, крыльцо просело, краска на стенах облупилась. Но назвать это «родовым гнездом» можно было только с большой натяжкой.
У калитки стояла незнакомая машина, старенькая иномарка с заляпанными грязью номерами. Лена удивилась, свекровь ничего не говорила про других гостей. Татьяна Степановна, заметив ее взгляд, торопливо пояснила, что это, мол, прораб приехал, смету обсудить, она его специально на субботу пригласила, чтобы они вместе посмотрели.
В доме пахло сыростью и старым деревом. В большой комнате, служившей гостиной, стоял стол, накрытый клеенкой, на нем действительно красовался пирог, яблочный, румяный, источавший уютный коричный аромат. А у окна, спиной к вошедшим, стоял мужчина в кожаной куртке и что-то записывал в блокнот.
— А вот и наши хозяева, — пропела свекровь, — знакомьтесь, это Алексей, он будет заниматься ремонтом. А это мой сын Андрей и его супруга Елена.
Мужчина обернулся, кивнул, быстро оглядел присутствующих. Лене он не понравился сразу, слишком бегающий взгляд, слишком дежурная улыбка. Но она отогнала эту мысль, в конце концов, какое ей дело до прораба, если она не собирается оплачивать ремонт.
Свекровь захлопотала вокруг стола, разлила чай, разрезала пирог. Разговор начался ни о чем, о погоде, о видах на урожай в следующем году, о здоровье. Лена расслабилась, решив, что, возможно, Татьяна Степановна действительно решила пойти на мировую. Андрей уплетал пирог за обе щеки и выглядел абсолютно счастливым.
После чая свекровь предложила мужчинам выйти на крыльцо проветриться, а сама взялась убирать со стола. Лена вызвалась помочь. Татьяна Степановна благодарно кивнула, и они вдвоем начали составлять грязную посуду в таз. Вода в доме была только в летнем водопроводе, который на зиму перекрывали, так что мыть пришлось в тазу, наливая воду из принесенной канистры.
Лена отнесла таз с посудой в маленькую кухоньку, примыкавшую к гостиной. Кухонька была крошечной, отделенной от основного помещения тонкой дощатой перегородкой. Пока она возилась с посудой, за стеной слышались голоса. Свекровь с прорабом, видимо, вышли из дома и теперь разговаривали на улице, прямо под окном кухни. Окно было приоткрыто, и голоса доносились удивительно отчетливо.
Лена не собиралась подслушивать. Просто так получилось. Она стояла у раковины, терла тарелки старой губкой, и каждое слово вплывало в уши помимо ее воли.
Сначала говорили о сроках, о материалах. Прораб, судя по голосу, тот самый Алексей, что-то втолковывал про шифер и вагонку. А потом разговор свернул в неожиданное русло.
— Татьяна Степановна, вы меня извините, конечно, — говорил прораб, — но я не совсем понимаю. Вы говорите, ремонт нужен для продажи. Чтобы цену поднять. А сыну-то с невесткой зачем голову морочите, что для них стараетесь?
Лена замерла с тарелкой в руках. Вода тонкой струйкой стекала с пальцев в таз.
— Ой, Леш, — голос свекрови прозвучал устало и как-то буднично, — ты не лезь в семейные дела. Сын мой — человек мягкий, ему все равно, где жить. А невестка... она мне никто, по сути. У нее свои интересы, у меня свои. Я эту дачу тянула, пока Леонид Петрович был жив, а теперь она мне одной не нужна. Продам, куплю квартирку в городе, поближе к Андрюше. А денег на ремонт у невестки полно, она на двух работах пашет, грех не воспользоваться.
— Ну а если она откажется платить?
— А куда она денется, — в голосе свекрови послышалась усмешка, — я через Андрюшу надавлю. Он мать любит, сделает как я скажу. А ей деваться некуда, она же у нас правильная, семью ценит. Помучается, но заплатит. Лишь бы скандала не было.
Лена стояла, боясь пошевелиться. Тарелка в руках стала невыносимо тяжелой. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на мутную воду в тазу и пыталась осознать услышанное. Это было так просто, так цинично и так спокойно. Свекровь не скрывала своих намерений, она просто обсуждала их с чужим человеком, как обсуждают погоду или цены на картошку. Для нее все давно было решено.
— Ладно, Татьяна Степановна, ваше дело, — прораб, кажется, засмеялся, — мое дело — ремонт сделать. Когда начнем?
— Как только деньги будут. А они будут, я тебе гарантирую. Ну что, по рукам?
Лена услышала звук хлопка. Они ударили по рукам. Договорились. Свекровь продает дачу, ремонт делает за деньги невестки, а сына использует как инструмент давления. Все просто, как в плохом сериале, только вот происходило это в реальной жизни, в ее, Лениной, жизни.
Она медленно опустила тарелку в таз, вытерла руки о вафельное полотенце, висевшее на гвоздике, и вышла из кухни. В гостиной было пусто. Андрей, видимо, все еще стоял на крыльце с другой стороны дома. Лена села на стул, сжала руки в замок и попыталась дышать ровно. Внутри у нее все кипело, но она знала, что сейчас нельзя срываться. Сначала нужно подумать. Спокойно и трезво.
Через несколько минут в дом вошли свекровь и прораб. Татьяна Степановна что-то весело щебетала, но, увидев лицо Лены, осеклась.
— Леночка, что с тобой? На тебе лица нет.
Лена подняла на нее глаза. Ей хотелось закричать, выплеснуть все, что накопилось за эти месяцы, за все годы этого лицемерия. Но она сдержалась. Голос прозвучал на удивление ровно.
— Татьяна Степановна, я слышала ваш разговор с Алексеем. Тот, что под окном кухни.
Повисла пауза. Свекровь изменилась в лице, краска схлынула с ее щек, оставив нездоровую бледность. Алексей, почувствовав неладное, быстро попрощался и выскользнул за дверь. В доме остались только они двое, Лена и Татьяна Степановна.
— Что ты слышала? — спросила свекровь быстро, уже без притворной ласковости.
— Все. Про продажу дачи. Про ремонт. Про то, что я «никто». И про то, как вы собираетесь давить через Андрея.
Свекровь помолчала, потом распрямила плечи и посмотрела на Лену почти с вызовом.
— Ну и что? Да, я хочу продать дачу. Это моя собственность. Я имею право.
— Имеете, — согласилась Лена, — но не за мой счет. И не обманывая меня при этом, что ремонт нужен для будущих внуков.
— А что мне было делать? — взвилась свекровь, — ты же уперлась, как баран, ни копейки не даешь. А мой сын, между прочим, тоже имеет право на эту дачу. И если бы не ты, он бы давно помог матери.
Дверь скрипнула, и в комнату вошел Андрей. Он посмотрел на мать, на жену, на их напряженные лица и замер на пороге.
— Что тут происходит?
— Ничего особенного, — Лена встала со стула, — просто твоя мама только что призналась, что ремонт на даче нужен ей для того, чтобы подороже ее продать. А деньги она планировала взять у нас, то есть у меня. И тебя хотела использовать как инструмент давления. Потому что ты «мать любишь и сделаешь как она скажет». Это почти дословная цитата.
Андрей перевел взгляд на мать. Татьяна Степановна всплеснула руками.
— Андрюша, не слушай ее. Она все переиначила. Я хотела как лучше. Да, возможно, я думала о продаже, но это предварительные мысли, ничего конкретного. А она уже скандал устраивает.
— Мам, — Андрей впервые за долгое время смотрел на мать не с обожанием, а с каким-то новым, непонятным выражением, — это правда? Ты правда хотела взять деньги у Лены и продать дачу?
Свекровь замялась. Ответила уклончиво.
— Андрюша, у каждого человека могут быть свои планы. Я пожилая женщина, мне одной тяжело содержать такой дом. Возможно, продажа — это разумный выход. Но это же не значит, что я вас обманывала. Просто не хотела расстраивать раньше времени.
— Не хотела расстраивать, — повторила Лена, — поэтому решила взять у нас триста тысяч на ремонт, а потом тихо все продать. И даже не поставить нас в известность. Нормальная семейная политика.
— Я бы отдала эти деньги, — вдруг сказала свекровь, и в ее голосе прорезались жесткие нотки, — после продажи отдала бы. Это был бы заем.
— Заем, — Лена горько усмехнулась, — без расписки, без сроков, без моего согласия. И вы правда думаете, что я бы эти деньги увидела? После того, что я сейчас слышала?
Андрей молчал. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и его лицо отражало мучительную внутреннюю борьбу. Лена видела, что он не знает, чью сторону принять. С одной стороны, мать, которую он привык слушаться и любить безоговорочно. С другой — жена, чьи слова звучали чертовски убедительно.
— Мам, — сказал он наконец, — это неправильно. Так нельзя.
— Что нельзя? — свекровь взвилась, — это мне-то нельзя? Я тебя растила, ночей не спала, последнее отдавала. А теперь ты будешь мне указывать, что можно, а что нельзя?
— Никто вам не указывает, — вмешалась Лена, — просто больше вы от нас не получите ни копейки. Ни на ремонт, ни на что другое. У моего отца реабилитация, и все свободные средства пойдут туда. Это мое последнее слово.
Татьяна Степановна изменилась в лице. На мгновение Лене показалось, что сейчас последует взрыв, крики, обвинения. Но свекровь взяла себя в руки. Она поджала губы, поправила платок и процедила сквозь зубы.
— Хорошо. Пусть будет по-твоему. Но учти, Лена, семью ты этим не укрепишь. Андрюша тебе этого не простит.
— Это мы с Андреем как-нибудь сами решим, — ответила Лена спокойно, — без вашего участия.
Она взяла сумку и вышла из дома. На крыльце ее догнал Андрей.
— Лен, подожди. Давай поговорим спокойно.
— О чем? — она обернулась, — о том, что твоя мать нас обеих считает расходным материалом? Тебя — послушным инструментом, меня — дойной коровой? Это ты хочешь обсудить?
— Она не со зла, — Андрей нервно потер шею, — она просто... она всегда была такой. Она привыкла, что все по ее плану.
— И ты привык, — Лена посмотрела на мужа с горечью, — ты привык, что за тебя все решают. Сначала мама, потом я. А сам ты когда начнешь решать? Когда включишься в нашу жизнь? Или тебе удобно сидеть в телефоне, пока реальность катится под откос?
Он опустил голову. Лене стало его жалко и одновременно тошно от этой жалости. Сколько можно жалеть взрослого мужчину, который сам не хочет взрослеть.
— Я не знаю, что сказать, — пробормотал он.
— А ты подумай, — сказала Лена, — подумай хорошенько. Только без маминых подсказок.
Она развернулась и пошла по дорожке к калитке. За спиной хлопнула дверь, это Татьяна Степановна вышла на крыльцо. Лена не обернулась. Она вышла за калитку и быстрым шагом направилась к станции. Электричка должна была быть через сорок минут. Время посидеть на пустом перроне, прийти в себя и подумать о том, что делать дальше.
На станции было пусто и холодно. Осенний ветер гулял по платформе, задувая под воротник. Лена села на деревянную скамейку под навесом и закрыла глаза. Перед внутренним взором прокручивались картины последних месяцев. Вот свекровь с ласковой улыбкой просит денег. Вот Андрей, уткнувшийся в телефон. Вот отец, старательно сжимающий мячик слабеющими пальцами. Все смешалось в один клубок, из которого нужно было найти выход.
Она достала из сумки ежедневник и ручку. Просто чтобы занять руки и упорядочить мысли. На чистом листе она написала несколько пунктов. Отцовская реабилитация. Курс стоит двести восемьдесят тысяч. Плюс лекарства, массажист, специальное питание. В месяц выходит около ста тысяч. Ее совокупный доход с двух работ, около ста двадцати. После выплаты кредита и коммунальных платежей остается примерно семьдесят. Этих денег хватает впритык. На ремонт дачи не остается ничего. Да она и не собиралась на него тратить.
Пункт второй. Андрей. Его доход, пятнадцать тысяч в месяц. Его вклад в семейный бюджет, ноль целых ноль десятых. Его участие в домашних делах, эпизодическое. Его эмоциональная вовлеченность, близкая к нулю.
Пункт третий. Свекровь. Источник постоянного давления и манипуляций. Планирует продажу дачи с использованием их денег. В случае отказа, будет настраивать Андрея против жены.
Лена перечитала написанное, и ей стало почти смешно. Со стороны это выглядело как расклад совершенно безнадежного предприятия. Бизнес-план, обреченный на провал. Но она не чувствовала отчаяния. Вместо него внутри зарождалась какая-то холодная, спокойная решимость.
Она вспомнила, как отец учил ее в детстве. «Дочка, если проблема кажется нерешаемой, разбей ее на маленькие части. И решай по очереди. С самой простой начни». Самой простой частью здесь было то, что она больше не даст свекрови ни копейки. Это было ясно и не подлежало обсуждению. Вторым шагом нужно было разобраться с Андреем. Но это было сложнее. Здесь требовался серьезный разговор, возможно, последний.
Подошла электричка. Лена села у окна, достала телефон. Пропущенных звонков было три, все от Андрея. Она перезванивать не стала. Просто написала сообщение. «Я еду домой. Если хочешь поговорить, приходи домой. Без мамы. Только ты и я».
Через два часа она была в городе. Съездила к отцу, проведала его, убедилась, что вечерние процедуры прошли хорошо, и поехала домой. В квартире было тихо, Андрей еще не вернулся. Лена прошла на кухню, поставила чайник и села ждать.
Андрей пришел через час. Он выглядел усталым, под глазами залегли тени. Вошел, снял куртку, сел напротив Лены за кухонный стол.
— Я проводил маму домой, — сказал он, — мы поговорили.
— И как?
— Она обижена. Говорит, что мы ее не поняли.
— Мы, — Лена сделала ударение на этом слове, — то есть ты все еще «мы» с мамой?
Андрей вздохнул и потер лицо ладонями. Жест усталого, загнанного в угол человека.
— Лен, я правда не знаю, как быть. Мама есть мама. Я не могу ее бросить.
— А меня? — спросила Лена тихо, — меня ты можешь бросить? Вместе с моим отцом, который только учится ходить? Вместе со всем грузом, который я тащу?
— Я не хочу тебя бросать, — сказал он, и в его голосе прозвучала почти искренняя боль, — я люблю тебя. Правда люблю.
— Андрей, — Лена посмотрела ему прямо в глаза, — любовь — это не слова. Это поступки. Ты говоришь, что любишь меня. Но что ты сделал для меня за последний год? Что ты сделал для нас? Ты хотя бы раз спросил, как я себя чувствую, высыпаюсь ли я, успеваю ли поесть? Ты знаешь, сколько стоят лекарства для моего отца? Ты знаешь, какой у нас баланс на карточке?
Он молчал. Лена продолжала.
— Ты не знаешь. Потому что тебе это не интересно. У тебя есть твоя игра, твоя мама и твое удобное существование. А я — просто часть этого существования, которая обеспечивает тебе комфорт. Но я устала, Андрей. Очень устала.
— Я могу измениться, — сказал он торопливо, — я найду нормальную работу. Я помогу с отцом. Я перестану играть.
— Ты это уже обещал, — Лена покачала головой, — раз пять обещал. И ничего не менялось. Потому что ты не хочешь меняться. Тебе удобно так, как есть. А меняться придется, если ты не хочешь потерять семью. Но семью — нашу с тобой, понимаешь? Не мамину.
Андрей опустил голову. Лена видела, что ее слова доходят до него, но медленно, с трудом, как вода через толстый слой песка. Слишком много лет он жил в мире, где за него все решали, где мамино слово было законом, а жена была чем-то вроде полезного приложения к жизни.
— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец.
— Я предлагаю тебе выбор, — Лена говорила медленно, четко, — либо ты остаешься здесь, со мной, но тогда мы живем по нашим общим правилам. Ты ищешь работу с полной занятостью. Ты участвуешь в семейном бюджете. Твоя мать больше не вмешивается в наши дела. Мы вместе решаем, куда тратить деньги. И приоритет сейчас — мой отец.
— Либо?
— Либо ты возвращаешься к маме. И дальше уже она решает, как тебе жить. Но без меня и без моих денег.
Повисло тяжелое молчание. Андрей смотрел в стол, его пальцы нервно теребили край салфетки. Лена ждала. Она понимала, что этот разговор — развилка. И от того, что он сейчас скажет, зависит все их будущее. А возможно, и отсутствие этого будущего.
— Дай мне время подумать, — сказал он наконец.
— Сколько? — спросила Лена.
— До завтра.
— Хорошо. До завтра.
Он встал и вышел из кухни. Лена слышала, как он прошел в комнату, как скрипнул диван. Через минуту оттуда донеслись знакомые звуки игры. Лена закрыла лицо руками. Ей вдруг стало ясно, что даже этот разговор, этот ультиматум, ничего не изменил. Он снова ушел в свой виртуальный мир, оставив ее одну наедине с реальностью.
Ночь Лена провела без сна. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и думала. Вспоминала начало их отношений с Андреем, каким он был раньше, веселым, заботливым, обещающим золотые горы. Когда все изменилось? Наверное, постепенно, незаметно. Сначала он потерял хорошую работу, потом нашел эту курьерскую подработку, потом мама начала активнее вмешиваться в их жизнь, а потом появилась эта игра, засосавшая его целиком. И Лена не заметила, как из любимой жены превратилась в обслуживающий персонал.
Утром она встала рано, умылась, оделась. Андрей еще спал. Она не стала его будить. Написала записку «Жду твоего решения» и уехала к отцу.
В реабилитационном центре было оживленно. Отец сегодня впервые после инсульта делал несколько шагов по коридору с ходунками, и весь медперсонал собрался поглазеть на это событие. Он шел медленно, шатаясь, но шел сам. Лена стояла в конце коридора и чувствовала, как по щекам текут слезы. Это были слезы радости пополам с усталостью. Все, что она делала, все эти бесконечные рабочие дни, все отказы себе в маленьких радостях, все сражения со свекровью, все это было ради вот этих нескольких шагов. И они того стоили.
— Я смог, доч-ка, — выдохнул отец, добравшись до нее и тяжело опираясь на ходунки.
— Конечно, смог, пап, — она обняла его, — ты у меня боец. Ты еще бегать будешь.
Весь день она провела с отцом, помогая ему с упражнениями, читая ему вслух газету, просто разговаривая о пустяках. Он уставал быстро, но настроение у него было приподнятое, он все время улыбался и смотрел на дочь с такой благодарностью, что у Лены щемило сердце.
Домой она вернулась поздно вечером. В квартире горел свет. Андрей сидел в комнате, но не играл, просто смотрел в одну точку перед собой. Увидев жену, он поднял глаза.
— Я думал, — сказал он, — весь день думал.
— И что надумал? — Лена остановилась в дверях.
— Я не могу без мамы, — сказал он тихо, — она без меня пропадет. Она уже в возрасте, ей помощь нужна. Ты сильная, ты справишься. А мама — нет.
Лена почувствовала, как внутри что-то оборвалось и одновременно встало на место. Она ждала чего-то подобного. Надеялась на другое, но ожидала именно этого.
— Значит, ты выбрал маму, — сказала она без вопросительной интонации, просто констатируя факт.
— Я не выбирал, — он замотал головой, — я просто не могу иначе. Понимаешь, Лен, она моя мать. Я перед ней в долгу.
— А передо мной? — спросила Лена, — передо мной ты не в долгу? За эти годы, что я тащила на себе все, включая тебя?
Он промолчал. Лена поняла, что ответа не будет. Все уже решено, все слова сказаны.
— Хорошо, — она говорила спокойно, хотя внутри бушевала буря, — тогда давай сделаем так. Сегодня ты переночуешь здесь, а завтра соберешь вещи. И переедешь к маме.
— Лен...
— Нет, Андрей. Ты сделал выбор. Я его принимаю. Завтра я поменяю замки. Съем квартиры буду оплачивать сама, ты из нее выписываешься. И мы спокойно, без скандалов, расходимся. Развод оформим позже, когда я разберусь с отцом.
Он сидел, опустив плечи, и выглядел потерянным. Наверное, он ожидал слез, уговоров, попыток удержать. Но Лена уже перегорела. Решение пришло само, выкристаллизовалось за долгую бессонную ночь и за сегодняшний день, проведенный с отцом. Она поняла главное, у нее есть только одна жизнь, и тратить ее на человека, который не готов быть партнером, а хочет оставаться ведомым ребенком, она больше не может.
Следующее утро было странным, тягостным и одновременно освобождающим. Андрей собрал свои вещи в две большие сумки. Вещей оказалось немного, в основном одежда, телефон, зарядка, планшет. Лена не помогала ему, просто сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно.
Перед уходом он зашел на кухню.
— Лен, может, еще подумаем? Я могу приезжать, помогать...
— Нет, Андрей, — она не обернулась, — не надо. Ты уже помог. Спасибо за все.
Он постоял еще минуту, потом вздохнул и вышел в прихожую. Хлопнула входная дверь. Лена осталась одна.
Первое, что она сделала, позвонила в фирму по замене замков. Мастер приехал через два часа, сменил личинку, выдал новый комплект ключей. Лена спрятала ключи в сумку, проводила мастера и вернулась в пустую квартиру. В комнате, где раньше стоял диван Андрея, стало непривычно свободно. Она решила, что на следующей неделе купит туда кресло для отца, когда тот сможет приезжать в гости.
Потом она позвонила в банк и уточнила баланс счета. Деньги на реабилитацию были на месте, никто до них не добрался. Она перевела нужную сумму в клинику и подтвердила оплату следующего курса. Затем позвонила Зинаиде Марковне и попросила увеличить нагрузку, если есть возможность. Начальница удивилась, но пообещала подумать.
Вечером Лена сидела в пустой квартире, пила чай и чувствовала странное спокойствие. Конечно, было горько. Конечно, было обидно. Но вместе с горечью пришло и облегчение. Она больше не должна ни перед кем отчитываться, никого уговаривать, никому доказывать, что лечение отца важнее дачной веранды. Она больше не должна терпеть манипуляции свекрови и инфантильность мужа. Она свободна.
Через три дня позвонила Татьяна Степановна. Лена взяла трубку, ожидая скандала. Но свекровь говорила на удивление спокойно.
— Лена, я хочу извиниться, — сказала она, и в голосе прозвучали несвойственные ей нотки, — я была не права. Дачу я продаю, без ремонта. Покупатель нашелся, дает нормальную цену. Андрюша пока живет у меня.
— Это ваше дело, Татьяна Степановна, — ответила Лена ровно.
— Он переживает, — продолжала свекровь, — говорит, что скучает.
— Это его выбор. Я не держу.
В трубке повисла пауза. Лена слышала дыхание свекрови, неровное, сбивчивое.
— Ты жесткая, Лена, — сказала она наконец, — я всегда это знала. Но, наверное, ты права. Каждый должен отвечать за свои решения.
Лена ничего не ответила. Положила трубку и пошла собираться к отцу. Сегодня ему должны были назначить новый комплекс упражнений, и она хотела присутствовать при разговоре с врачом.
Весна в том году выдалась ранняя и дружная. Снег сошел быстро, деревья оделись первой зеленью, воздух наполнился запахом влажной земли и распускающихся почек. Отец к тому времени уже мог ходить с палочкой по квартире и даже выходил на короткие прогулки во двор. Лена купила ему удобные ортопедические ботинки и легкую трость.
В один из субботних дней они сидели в больничном сквере. Отец, укутанный в теплый плед, вдыхал весенний воздух и смотрел на птиц, суетящихся в ветвях старого тополя.
— Дочь, — сказал он вдруг, старательно, но уже почти без прежней смазанности выговаривая слова, — я так и не спросил. Ты счастлива?
Лена задумалась. Вопрос был простым, но ответ на него — нет. Она вспомнила прошедшие полгода, скандал на даче, уход мужа, тяжелые ночи, когда она плакала в подушку, чтобы отец не слышал, бесконечные заботы о деньгах, работе, здоровье. И вместе с тем, странное чувство освобождения, которое пришло после всех этих бурь.
— Знаешь, пап, — она взяла его за руку, — я не знаю, счастлива ли я. Но я точно спокойна. У меня больше нет того, что выматывало меня годами. Я просыпаюсь утром и знаю, что мой день принадлежит только мне и тем, кого я люблю. Наверное, это и есть мое счастье.
Отец кивнул, будто понял что-то важное.
— Я всегда знал, — сказал он медленно, — что ты сильнее, чем думаешь. Твоя мама была такой же. Она никогда не сдавалась.
Лена прижалась щекой к его плечу. Они сидели в тишине весеннего сквера, и где-то высоко в небе кричали перелетные птицы, возвращавшиеся домой после долгой зимы. Впереди было еще много трудностей, курсы реабилитации, работа, бытовые заботы. Но Лена чувствовала, что самое сложное она уже преодолела. Она научилась говорить «нет». И это оказалось важнее любых денег.
Вечером, возвращаясь домой, она достала телефон и набрала сообщение. Не Андрею, не свекрови. Просто старой институтской подруге, с которой они не виделись уже года три. «Привет. Давно не общались. Может, встретимся как-нибудь на неделе? У меня теперь есть время по вечерам. И силы».
Ответ пришел почти мгновенно. «Ленка, конечно! Я как раз на той неделе в городе. Давай в среду?»
Лена улыбнулась, убрала телефон в карман и пошла к автобусной остановке. Впереди была среда, встреча с подругой, новые планы и новая жизнь. Не лучше прежней и не хуже. Просто ее собственная.
На остановке стояла немолодая пара, они о чем-то спорили вполголоса. Женщина что-то доказывала мужчине, он отмахивался. Лена смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Мы тратим годы на то, чтобы сохранить отношения, которых давно нет. Боимся одиночества, держимся за привычное, терпим то, что терпеть нельзя. А когда наконец решаемся отпустить, оказывается, что за этим страхом нет ничего, кроме пустоты, которая быстро заполняется чем-то новым. Работой, заботой о близких, встречами с друзьями, да просто возможностью спокойно выпить чай в одиночестве и ни перед кем не отчитываться.
Подошел автобус. Лена села у окна, достала книгу, которую уже месяц не могла дочитать из-за вечной нехватки времени. Открыла на заложенной странице и погрузилась в чтение. За окном проплывал вечерний город, зажигались огни, люди спешили по своим делам. Лена читала и чувствовала, как в душе разливается теплое, спокойное чувство, которому она пока не могла подобрать названия. Но это точно не было сожалением. Скорее, тихое обещание самой себе, что больше она не позволит никому распоряжаться своей жизнью.
Дома она разогрела ужин, села за стол и открыла ноутбук. Нужно было составить план занятий с отцом на следующую неделю и посчитать расходы. Она записала цифры, прикинула бюджет и вдруг поняла, что на этот месяц у нее даже остается небольшая сумма. Совсем небольшая, но достаточная для того, чтобы купить отцу новый спортивный костюм для занятий, а себе, пожалуй, ту самую кофту, которую она присмотрела еще зимой и не решилась взять.
Лена откинулась на спинку стула и улыбнулась своим мыслям. В конце концов, жизнь — это не череда бесконечных жертв. Иногда можно позволить себе маленькую радость. Просто так. Без оглядки на чужое мнение.
В комнате было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды. И в этой тишине Лена вдруг отчетливо поняла, что сегодняшний вечер, обычный будничный вечер, является началом чего-то нового. Того, ради чего стоило пройти через все эти ссоры, слезы и трудные решения.
Она дописала план, закрыла ноутбук и подошла к окну. За стеклом раскинулся ночной город, миллионы огней, миллионы жизней. Где-то там, в одной из квартир, сейчас, наверное, сидит Андрей и играет в свою бесконечную игру, а Татьяна Степановна обсуждает с соседкой планы на новую квартиру. Но это уже не имело к Лене никакого отношения. Ее жизнь теперь принадлежала только ей.
Она задернула шторы, выключила свет и легла спать. Завтра ее ждал новый день. Обычный день, полный забот, хлопот, маленьких побед и неизбежных трудностей. Но теперь она точно знала, что справится. Потому что справиться можно с чем угодно, если перестать тащить на себе чужой груз.
— Спокойной ночи, — сказала она сама себе и закрыла глаза.