1893 год. Эпоха великих открытий, дымящих пароходов и изящного кружева. Юная Варвара Глебова отправляется на грандиозную Всемирную выставку к 400-летию открытия Америки. В поезде, следующем из Нью-Йорка в Чикаго, девушка ловит на себе долгий, пронзительный взгляд незнакомца. В этом взгляде пугающая тайна соседствует с непреодолимым, магнетическим притяжением. Девушка ещё не знает, что этот незнакомец — средоточие зла. Он проникнет в её душу как смертоносный газ, которым он травит некоторых своих жертв в мрачном Замке, который позже станет известен, как «Замок Смерти».
Вашему вниманию предлагаются две первые главы.
Глава 1.
Русский инженер и предприниматель Николай Павлович Глебов раздумывал, как сообщить дочери Варваре о том, что их ждёт долгая разлука. Возможно, год, а может, и больше.
В скором времени ему предстояло отправиться в Новый Свет на знаменитую Чикагскую выставку, которая уже более года была главной темой разговоров среди торговых людей и промышленников. Глебов надеялся найти в Америке партнёров и заявить о своих достижениях по разработке золотых приисков.
Услышав лёгкие шаги дочери, Николай Павлович стал нервно помешивать чай. Варя ворвалась в столовую, как свежий ветер. Волосы её были свободно распущены и перехвачены лентой в тон скромного шерстяного платья. Девушка скорее напоминала крестьянку, чем дочь золотопромышленника.
— Бонжур, папа! — с ударением на второй слог сказала она. — Са ва?
— Мерси, парфё, — делая маленький глоток чая, ответил отец.
Он не любил все эти французские разговорчики, и поэтому добавил, сдвинув брови:
— Сядь, Варвара. Нужно кое-что обсудить.
Девушка села напротив и, взяв из вазы ещё тёплую пышку, поднесла её ко рту.
— Что? — она откусила половину белыми, ровными зубами.
— Дело в том, что... — подбирая слова, начал Николай Павлович, — Видишь ли, я должен оставить тебя надолго. В моё отсутствие заправлять всем будет Алексей Демидович.
— Как это: «надолго»? — дочь отложила надкусанную пышку. — На месяц? А как же мой день Рождения?
— Боюсь, что самое малое, на несколько месяцев, — откашлялся Глебов. — Моё прошение о включении в состав представительства коммерсантов Российской империи одобрено. Я еду в Чикаго.
Он наблюдал, как глаза дочери наполняются слезами.
— Как? А как же я? Разве я не могу поехать с вами, папенька? — дрожащим голосом произнесла Варя.
— Хм, кхе... — снова закашлялся Глебов, и дочка, вскочив, подбежала и похлопала его по спине.
— Я буду во всём слушаться вас! Я буду паинькой! — лепетала девушка, — прошу вас! Не оставляйте меня здесь одну!
Глебов взял медный подстаканник со стаканом, и выпил залпом остатки чая. Горло чуть смягчилось.
— Вот что, душа моя, — ласково сказал Николай Павлович, жестом показывая дочери, чтобы села рядом. — Путешествие это весьма опасное. Я никогда не был в Новом Свете, и ты должна меня понять. Если я не могу быть уверен в твоей безопасности...я не могу рисковать. Тебя могут украсть!
— Но папА!
— Что «папА»?! Ну что «папА»? — затряс бородой Николай Павлович. — Ты хоть представляешь, сколько займёт само путешествие? Сначала нужно добраться до Ливерпуля! Оттуда пароходом до Нью-Йорка, а там ещё на поезде до Чикаго! Я слышал, что на поезда часто нападают эти... местные дикари, как бишь их там...
— Индейцы? — подсказала Варенька. — Ах, они вовсе не дикари! У них древняя, развитая цивилизация! Я читала статью профессора Левингстона, что среди них есть множество достойных людей. И то, что пишут, обыкновенные враки.
— Цивилизация?! — воскликнул Николай Павлович. — А я слышал, что эти «достойные люди» приносили в жертву детей! Это дикари! Я пока ещё не сошёл с ума, чтобы подвергать единственную дочь такой опасности!
— Но папА! Это было тысячу лет назад! — топнула ногой Варенька. — В Европе не так давно жгли людей на кострах!
— Ничего не желаю об этом слышать! — закрыл уши руками Николай Павлович. — И кончим на этом! — он повернулся к двери и крикнул прислуге, ловившей его взгляд: — Марфа! Самовар!
***
Билет на пароход трансатлантической компании «Дункан и сыновья» первого класса был куплен, и Глебов уже успел собрать вещи.
Варенька продолжала дуться на отца, а он не хотел уезжать, не помирившись. Проходя мимо её комнаты, он услышал грустную музыку, которую дочь играла на пианино. Дождавшись, когда она закончит, он осторожно постучался.
— Войдите! — услышал он звонкий голос Вареньки.
— Вот что, дочка, — он вошёл и затворил за собой дверь. — Мне тяжко уезжать, зная, что ты сердишься на меня... пойми, всё это единственно ради твоего блага!
— Я понимаю! — она закрыла крышку инструмента и встала. — Но я... больше всего я бы хотела сопровождать вас.
— Обещаю, я буду писать тебе, дочка! Каждую неделю! — пообещал он, ловя её взгляд, — или даже нет! Через день!
— Большое спасибо, отец, но в этом не будет нужды! — она подняла на него глаза, и он заметил в них опасные хитринки. Так бывало всякий раз, когда Варя задумывала какую-нибудь шалость.
Не ожидая ничего хорошего, Глебов осторожно спросил:
— Отчего же не будет нужды?
— Оттого, что я еду с вами! — не давая отцу опомниться, она обняла его и звонко расцеловала в обе щёки. — Герцогиня Вышеградская, глава «Великого кружевного посольства», ответила на моё прошение и одобрила мою кандидатуру! Я еду в Чикаго, на ту же самую выставку!
— Ой... — Николай Павлович покачнулся, у него вдруг закружилась голова. Он присел на кресло и, сжав виски, беспомощно посмотрел на дочь: — Какое ещё посольство? Что за чепуха?
— Это женское общество под руководством Великой герцогини Елизаветы Фёдоровны! Оно объединяет златошвеек, кружевниц, художниц из Москвы, Казани, Вологды, Вятки, Одессы, Тобольска, Минска и Ковно!
— И... позволь тебя спросить, в каком качестве ты предложила свою кандидатуру? — бледные щёки Глебова потихоньку стали принимать обычный цвет. — Разве ты у меня белошвейка?
— Я послала Её светлости свои акварели! — гордо вскинула подбородок Варя. — Они произвели на неё впечатление!
— Какие... акварели? — рассеянно спросил Николай Павлович. — Рисунки, что ли?
— Да, да! — закружилась по комнате Варя. — Я так счастлива!
— Я запрещаю! — ледяным тоном произнёс отец. — Сейчас ты сядешь и напишешь герцогине, что отказываешься от поездки. И не забудь извиниться за беспокойство.
— Тогда я... я... отравлюсь! — пригрозила Варенька и, снова сев за инструмент, заиграла что-то мрачное и тревожное.
Глебов вышел из комнаты дочери подавленный. В конце концов он подумал, что под опекой Великой герцогини Вареньке вряд ли смогут угрожать дикари-индейцы.
Между тем дочь, закончив играть, закрыла крышку инструмента и улыбнулась. Она прекрасно знала, чего хочет и как добиться желаемого.
Глава 2. Вдова Попеску
Ливерпуль остался позади, как грязное угольное облако. Здесь, на верхних палубах нашего плавучего дворца, мир устроен совершенно иначе. Мы изолированы от дорожной суеты, копоти и сотен бедных душ, запертых внизу. Трансатлантический переход для нас — это не испытание, а изысканный светский раут, растянутый на несколько дней.
Однако, как только берег скрылся из вида, и даже чайки перестали кружить над нами, большинство пассажиров ощутили признаки морской болезни. Пока моя жена, Лизбет, лицо которой по цвету напоминало бледную обивку стен нашей каюты, лежала на кровати и стонала, я решил прогуляться по палубе и осмотреться. По слухам, на борту находились царственные особы, решившие инкогнито посетить Новый Свет.
Однако, скорее всего морская болезнь поразила и их. Палуба выглядела пустой: из шестидесяти пассажиров первого класса, здесь от силы можно было насчитать шесть-семь человек, не считая команды. Виною всему, скорее всего был промозглый ветер, гулявший по палубе.
Моё внимание привлекла юная леди: опершись на перила, она смотрела вниз на бегущую воду, которая пенилась завитками, напоминая бороду самого Посейдона.
Подходя ближе, и разглядывая её профиль, я был почти уверен, что передо мной полька.
— Szczęść Boże, jaśnie pani! — приветствовал я её по-польски. — Cudowna aura, wszak prawda?
Она с удивлением посмотрела на меня и снова опустила взгляд в пучину, должно быть, мой польский был ужасен.
— Добрый день, миледи — попробовал я по-английски, и на сей раз она ответила:
— Здравствуйте, сэр.
— Что-то народу здесь не больно много, — развивая успех, начал я, и приподнял шляпу: — Меня зовут Сайрус, я журналист. А вас как зовут?
— Варвара, — вяло ответила она и замолчала, продолжив вглядываться в причудливые водовороты, которые создавала наша двухпалубная красавица «Климентина».
Я отметил про себя, что девушка мила, но далека от стандартов красоты. У неё располагающее, славянское лицо — вздёрнутый носик, пухленькие губки. Ей должно быть, лет шестнадцать-семнадцать. Самое время выхода в свет. Если ты не красотка, то молодость — важный козырь, но его нужно использовать быстро.
Интересно, с кем она путешествует? Может, сопровождает богача? У меня было сколь угодно примеров, когда какой-нибудь престарелый заводчик или седовласый купец держал при себе молоденькую содержанку.
Если же она из богатой семьи, то где-то рядом должна быть её дуэнья. А как иначе? Вокруг полно, таких как я, а то и похуже.
Я обернулся но увидел никого, кто смотрел бы в нашу сторону. Ни купца, ни матроны.
— Могу я поинтересоваться милая леди: зачем вы отправляетесь в Нью-Йорк? — я выбрал полуофициальный тон, чтобы она не вообразила, будто я решил волочиться за нею.
— Мы едем не в Нью-Йорк, а в Чикаго, — поправила она меня.
Значит, всё же «мы», отметил я про себя, и воскликнул: — Ну, конечно! Чикаго! — там же состоится выставка! Мой Бог, я бы тоже хотел побывать там!
— Тогда, возможно, там и увидимся, — сказала она, и повернувшись, неспешно пошла в сторону кают.
— Но нам ещё плыть несколько дней! — крикнул я вслед. — Наверняка встретимся, и не раз!
Должно быть, ветер унёс мои слова. Девушка продолжила свой путь, ни разу не обернувшись.
Из дневника мистера Сайруса:
Господи, как хорошо иметь богатую супругу! Наша двухкомнатная каюта отделана по-королевски: роскошная кровать из полированного красного дерева, инкрустированная перламутром, вместо подвесных коек, латунные светильники и, черт побери, горячая вода! У двери до пяти вечера дежурит персональный стюард в белоснежных перчатках. Он угадывает любое желание еще до того, как я нажму на звонок.
Лизбет оклемалась на третий день. Наверное, помогли мятные капли, что прописал ей корабельный доктор.
Каждое утро, в районе восьми, мы с женой совершаем утренний променад. Морской воздух ещё колючий, но палубу уже отмыли до блеска. Публика на нашем ярусе самая изысканная, но слухи про венценосных особ, к нашему глубочайшему сожалению, оказались всего лишь слухами.
В десять нас ждёт плотный английский завтрак в обеденном зале под стеклянным куполом. Овсянка, горячие булочки, джем и яйца всмятку. Мы, англичане, пьём чай, но другие гости уверяют, что здесь подают восхитительный кофе.
В полдень — чтение газет в библиотеке или игра в крикет на палубе, если позволяет погода, а через два часа ланч, после которого мужчины плавно перемещаются в курительный салон.
Курительный салон — сердце мужской жизни на корабле. Здесь пахнет дорогим табаком и коньяком. Мы сидим в глубоких кожаных креслах, спорим о курсе акций на Нью-Йоркской бирже и делаем ставки у синдикатора. Предмет пари — сколько миль корабль пройдет за сутки. Вчера «Климентина» выдала двадцать узлов!
Лизбет развлекается по своему: для дам здесь организвано своё пространство — они проводят время за игрой в бридж или сплетничая за чаем в одном из трёх кафе, размещённых здесь. Мне приятно наблюдать, как пассажиры-мужчины, провожают мою жену долгими мечтательными взглядами. Ещё-бы! Она не только богата, но и редкая красавица! Господи, спасибо!
В целом плавание прошло благополучно, если не считать, что с одним из пассажиров случился апоплексический удар. Это был румынский богач — Йон Попеску. Тело бедняги, накрытое простынёй было решено вынести после заката — чтобы не волновать пассажиров, но те, услышав о покойнике, нарочно столпились у каюты румына, чтобы узнать хоть какие-нибудь обстоятельства его смерти.
Молодая вдова Попеску, впрочем, не показалась мне убитой горем женщиной, скорее наоборот. Она незаметно подмигнула мне, и я воспринял это, как приглашение. Я журналист, и мой профессиональный нюх подсказывал мне, что не всё так гладко со смертью Попеску. Дождавшись, когда Лизбет уснёт, я осторожно выбрался в коридор, и крадучись, отправился навестить вдовушку.
Не успел я стукнуть в дверь её каюты, как она распахнулась и я оказался лицом к лицу с вдовой.
Её грудь взымалась, глаза из-за расширенных зрачков казались почти чёрными. Она схватила меня за руку и втащила в номер, после чего бросилась мне на грудь.
— Я боюсь! — с сильным румынским акцентом прошептала она. — помоги мне, ты такой... мужественный!
— Но кого вы боитесь, госпожа Попеску? — спросил я, на всякий случай отодвигая от себя её упругое, аппетитное тело. Я старался не смотреть на роскошную грудь, которую тонкая газовая ткань пеньюара почти не скрывала.
— О! — заломила она руки. — Перед тем, как отдать Богу душу, Йон проклял меня!
— За что? — спросил я, хотя уже знал ответ: в курительном салоне не раз обсуждалась любвеобильная жена румына, которая успела охмурить и капитана, и его помощника, и даже нескольких пассажиров, среди которых был и русский господин, которого я видел с Варварой.
— Ваш супруг мёртв, так что можете считать проклятие несостоявшимся, — пытался я успокоить вдову.
Мужчины, сплетничившие о ней в салоне, называли её Йоландой, и я, подожив ладонь на её плечо, добавил: — не бойтесь, Йоланда.
— Вы всё не так понимаете, Сайрус! Вы ничего не смыслите в этом! — всхлипнула она.
Меня удивило, что она также знает моё имя. Значит ли это, что мне перемывают косточки в «Женском клубе»? Я хотел спросить её об этом, но не стал, потому что тогда мне пришлось бы объяснять, откуда я знаю её имя.
— В чём я не смыслю? — мне пришлось приложить усилия, чтобы оторвать взгляд от её вздымающейся груди.
— Проклятие перед смертью имеет особую силу! Оно разрушительнее в сотню, в тысячу раз! — Йоланда смотрела на меня с таким отчаянием, что я сразу поверил ей и раскрыл свои объятия.
— Ты ведь не уйдёшь раньше утра? — спросила она, после того, как я утешил её самым верным известным мне способом. — мне чудится, что Йон ходит тут. Пол скрипит!
— Ерунда. Йон сейчас лежит в морозильнике, среди свиных и говяжьих стейков, — я убрал пальцами кудрявую прядку волос с её лба. — если Лизбет проснётся одна, не миновать скандала.
Вдруг лицо Йоланды поползло вниз, глаза расширились от ужаса, рот раскрылся в немом крике. Перед тем, как обернуться, я услышал жуткий, клокочущий смех:
— Твоя жена не проснётся, Сайрус!
Я медленно повернул голову и завопил от ужаса: в дверях стоял Йон и на вытянутой руке держал за волосы голову Лизбет.