Авторы: Паулина фон Хеллеманн, Тобиас Мюллер и Питер Суторис
Старый мир умирает, а новый мир борется за рождение: сейчас время чудовищ. (Грамши, 2010)[1]
Другой мир не только возможен, он уже на подходе. В тихий день я слышу его дыхание. (Рой, 2003)[2]
Сейчас действительно время чудовищ. Разрушительные последствия колониально-капиталистического, военно-промышленного гиганта, «системы» — ускоряющийся экологический и климатический коллапс, растущее неравенство и поворот к фашизму — очевидны по всему миру. Но сейчас также время перестройки и поиска иных способов жизни, организации и мышления. От организаций сопротивления коренных народов, экофеминистских коллективов и климатических активистов до переходных движений, работников возобновляемой энергетики и пермакультурщиков — целое множество отдельных лиц, групп и сетей, действующих на уровнях от физического до планетарного, помогают рождению новых миров. Они на пути к этому.
В наше время ответственность академического сообщества имеет первостепенное значение, учитывая его влияние на ценности, политику и технологии. Действительно, многочисленные инициативы университетов направлены на решение многокризисной экологической проблемы в их исследованиях, преподавании и институциональной практике.[3] Но поскольку само высшее образование так глубоко вовлечено в «систему», такие инициативы, как правило, ограничиваются «небольшими корректировками» и в остальном «обычным делом» (Thierry et al 2023). Отчасти это объясняется тем, что после примерно четырех десятилетий рыночной экономики само высшее образование находится в глубоком кризисе. В Великобритании более 40 процентов университетов испытывают дефицит бюджета, а некоторые находятся на грани краха, при этом в секторе наблюдается рост сокращений и закрытия факультетов (Адамс, 2025).
Антропология, наряду с другими социальными и гуманитарными дисциплинами, сильно пострадала от этого более широкого кризиса в высшем образовании, особенно в Великобритании. За пределами «элитных» университетов группы Рассела факультеты антропологии сокращаются, объединяются с более широкими школами социальных наук или закрываются вовсе, поскольку число студентов резко падает. Здесь сочетаются несколько факторов, от тенденции некоторых элитных университетов принимать все больше студентов (Роузелл, 2024) до растущего восприятия университетских дипломов как инвестиций в карьеру, а не как образования, расширяющего кругозор. Программы по антропологии часто критикуют за выпуск «обманных» дипломов – как выразился тогдашний премьер-министр Риши Сунак в 2023 году[4] – или как элитарные «орхидейные дисциплины».[5] В то же время, наследие антропологии, связанное с привилегиями белых и колониализмом, продолжает поднимать важные вопросы об оправданности и роли антропологических исследований в целом.
В этом контексте требуется глубокое переосмысление цели и последствий нашей работы как ученых (например, Дж. Грин, 2020; Рамасар и Коте, 2024; Тьерри и др., 2023). Эта статья вступает в дискуссию о том, как может выглядеть такое переосмысление в рамках антропологии – дисциплины, которая, как мы считаем, может многое предложить в настоящее время, даже несмотря на то, что ей необходимо измениться, чтобы играть эту преобразующую роль и, действительно, выжить. Мы рассматриваем это как часть коллективных усилий по переходу к антропологии, которая будет способствовать регенерации планеты, нас самих и наших студентов, а также самой дисциплины.
В отстаивании идеи регенерационной антропологии нас вдохновляют – помимо творческой и основанной на ценностях работы на «маргинальных» рубежах дисциплины, особенно публичные, критические и «прикладные» антропологи – растущие движения в сторону регенерации в дизайне и культуре (Wahl 2016, Wepfer 2024; Westwell and Bunting 2020), и особенно развитие в области сельского хозяйства и климатического активизма. Регенеративное сельское хозяйство, появившееся в 1980-х годах, является, пожалуй, наиболее устоявшейся и широко признанной областью регенеративной мысли и практики, получившей значительный импульс за последние два десятилетия. Оно включает в себя элементы пермакультуры и органического земледелия, подчеркивая здоровье почвы (безотвальная обработка), гибкость и разнообразие (Loring 2022; Schreefel et al 2020). Хотя критики указывают на недостаточную ясность в отношении того, что на самом деле означает регенеративное земледелие — отсутствует схема сертификации, и этот термин уже начинает присваиваться (Клоэн, 2021) — в его основе лежат деколониальные ценности, включая взаимность, уважение, коллективное (человеческое и нечеловеческое) благополучие, совместное создание знаний и (ре)локализацию (Сэндс и др., 2023). Действительно, наше мышление здесь в значительной степени сформировано создателями лесов, ферм и лесных садов Нигерии и Танзании, чье симбиотическое, гибкое, плюралистическое и целостное понимание сельского хозяйства и жизни стало для нас глубоким источником вдохновения (фон Хеллерманн, 2013, 2017). Мы утверждаем, что эти ценности, наряду с многовидовой взаимосвязью, присущей регенеративному земледелию, являются важными импульсами к осмысленной и конструктивной переориентации нашей дисциплины. Регенерация (возрождение) – восстановление жизни, отношений и многообразия – как нельзя лучше подходит антропологии в качестве руководящего принципа, учитывая увлечение этой дисциплины множеством практик и возможностей, которые люди создавали на протяжении всего пространства и времени.
Попытка экологического социального движения Extinction Rebellion (XR - борцы с вымиранем) создать «регенеративную культуру» — еще один источник вдохновения для этой статьи — представляла собой сложный комплекс личных и политических практик, выходящих далеко за рамки простой помощи активистам «восстановиться» после изнурительных периодов протестов (Фитчетт 2024; Роу и Ормонд 2023; Стюарт 2020). Вместо этого активисты XR объединили телесную интроспекцию с межвидовой эмпатией, ритуалами и префигуративной политикой, чтобы «открыть (утопические) пространства для иного подхода к заботе» (Хармс 2022). Действительно, одна из заявленных ценностей XR фокусируется на межличностной заботе в пяти измерениях: самосовершенствование, действие, межличностные отношения, сообщество и люди и планета (Extinction Rebellion 2018). В более широком смысле, воплощенные, реляционные, образные и ориентированные на заботу практики регенеративных культур и их критическая деколониальная трансформация активистами, работающими над «совместным освобождением», подчеркивающие необходимость коллективного исцеления расовой травмы (Мюллер и Кокрейн 2024), являются важными источниками вдохновения для того, как может выглядеть регенеративная антропология.
Регенерация, как мы ее понимаем, — это не только помощь в регенерации мира «снаружи»; это одновременно и процесс, обращенный внутрь. К антропологическим исследованиям и практике можно и нужно подходить по-новому, регенеративно, чтобы помочь им играть более значительную роль в «справедливом переходе» — термине, который, как мы признаем, все чаще присваивается (см. Маркус и Писарро 2008).[6] Само понятие «регенерация», конечно же, так же подвержено присвоению, хотя мы считаем, что на данный момент оно остается гибким термином; именно об этой гибкости мы и пишем. В целом, предлагая переориентацию антропологии на регенеративный подход, мы стремимся поощрять позитивный, исцеляющий и конструктивный подход, который опирается на критику, но выходит за ее рамки. Все это, как нам кажется, хорошо отражено в идее возрождения.
Нашей собственной этнографической и биографической отправной точкой для этого начинания стало наше погружение в экологические активистские, переходные и социально-правоохранительные инициативы в последние годы, в пространствах, которые каждый из нас занимал по-своему, в конечном итоге объединившись в одну из этих групп – Extinction Rebellion Social Scientists. Именно в контексте нашего собственного участия в активистской деятельности каждый из нас начал задумываться не только о том, как наша антропологическая подготовка и знания могут информировать и поддерживать активистские инициативы, но и о вкладе дисциплины в целом в более широкие трансформационные усилия. Активисты и граждане, с которыми мы встречались и работали в рамках местного проекта по достижению углеродной нейтральности к 2030 году в Великобритании (фон Хеллеманн, 2021), Южно-Дурбанского экологического альянса (Суторис, 2025), проекта «Со-освобождение» и сети XR Being the Change Affinity Network (Мюллер, 2024), заставили нас осознать, что антропология, с ее глубоким интересом к альтернативам современности (и альтернативным формам современности), ее пониманием власти, культуры, систем, социальных отношений, а также ее методологической и политической приверженностью «жизненному опыту» и социальной справедливости, находится в уникальном положении, чтобы предложить то, что необходимо на данном этапе. Развивая этот аргумент, мы также опираемся на наш многолетний опыт исследований и преподавания, включая политическую и историческую экологию многомерных изменений окружающей среды в Нигерии, Танзании и Суматре (фон Хеллерманн 2013, 2017, в процессе работы), активизм движения Extinction Rebellion в Кении, Мексике, Южной Африке, Уганде, Великобритании и США (Мюллер 2024), а также экологическое образование и активизм в Индии и Южной Африке (Суторис 2022).
В то же время, наше понимание необходимости изменений в самой антропологии в равной степени коренится в наших личных педагогических и исследовательских траекториях. Питер пытается применить антропологические идеи к области исследований устойчивого развития, где мало кто заинтересован в критических исследованиях, учитывая доминирование неолиберального мышления и директивных планов, таких как «чистый ноль» (Суторис 2024). Тобиас использует этнографические исследования стратегического мышления и действий в климатическом движении в качестве политической и социальной теории, в то время как потенциальные организации, финансирующие исследования, критикуют его за то, что он воспринимает активистов всерьез как самостоятельных теоретиков (Мюллер и Кокрейн, 2024). Полин, после многих лет работы преподавателем антропологии, была уволена из университета в 2024 году и теперь вынуждена заново строить свою карьеру, становясь антропологом, «чем-то большим, чем просто академиком».
Мы признаем, что, будучи словацкими, немецкими и британскими учеными-активистами, живущими в Великобритании, мы также подвержены влиянию провинциализма, многочисленных умолчаний и слепых зон евро-американской антропологии; наша точка зрения остается неполной и нуждается в плюралистическом дополнении и критике. Тем не менее, мы считаем своим долгом не молчать, а присоединиться к тем, кто – включая коллег-антропологов – стремится к созданию новых миров (см. de la Cadena and Blaser 2018; L Green 2020); то есть новых миров, которые являются не просто углеродно-нейтральными версиями существующей системы, а действительно от нее отрываются.
Далее мы начнем с краткого обзора того, что антропология уже предлагает евро-американским климатическим движениям, политикам и общественности: возможности, альтернативные способы мышления и действий, а также особые способы понимания гиганта, «системы». Затем мы рассмотрим, как антропологии необходимо измениться, чтобы приблизиться к раскрытию своего полного регенеративного потенциала.
Возможности
«Вы не можете создать то, чего не можете себе представить». Эта идея, приписываемая поэтессе Люсиль Клифтон [7], стала своего рода мантрой в движении «Переход», особенно благодаря книге Роба Хопкинса (2019) «От того, что есть, к тому, что если: Раскрытие силы воображения для создания будущего, которого мы хотим» [8]. Она отражает тот момент, в котором, по мнению активистов движения «Переход» и других, находится человечество, когда наши общие кризисы стимулируют коллективное переосмысление будущего. Всплеск «футуризма» — например, афрофутуризма (Андерсон и Джонс, 2016) и соларпанка (BrightFlame, 2021), исследующих изобретательные экосоциалистические варианты будущего, — может стать источником надежды. Но эта цитата также поднимает вопрос о том, чье воображение будущего становится основой для коллективного миростроительства общества, учитывая, что слишком часто глянцевые, основанные на технологиях видения (в основном) белых мужчин доминируют в футуризме как жанре (Цин и др., 2019).
На самом деле, самые радикальные проекты по созданию миров разрабатывались не на мозговых штурмах в Силиконовой долине или академических кабинетах, а людьми, стремящимися изменить свои обстоятельства, иногда превращая пророчество в политический проект или сопротивляясь уничтожению флоры и фауны, от которых зависит их жизнь. Это то, что мы, антропологи, знаем; это лежит в основе антропологии. Как писал Дэвид Гребер во введении к «Возможностям»:
Меня привлекла эта дисциплина, потому что она открывает окна в другие возможные формы человеческого социального существования; потому что она служила постоянным напоминанием о том, что большая часть того, что мы считаем неизменным, в другие времена и в других местах была устроена совершенно иначе, и поэтому человеческие возможности почти во всех отношениях больше, чем мы обычно себе представляем. (2007)
Признание антропологией «возможностей» и ее открытость к ним чрезвычайно важны в этот момент трансформации, поскольку позволяют нам разучиваться и учиться на многообразии человеческих возможностей и на замалчиваемом прошлом истории (Труйо, 1995). Вспоминать, активизировать и переосмысливать для нашего проблемного настоящего существующие и/или прошлые знания и практики, которые уже доказали свою эффективность, часто на протяжении тысячелетий, и с которыми мы уже имеем связь различными способами, может быть проще, чем представлять совершенно новые практики и убеждать в них других. По крайней мере, это предлагает полезный дополнительный, взаимодополняющий путь к трансформации. Здесь мы хотели бы предложить два пути, по которым антропология может помочь нам понять, перевести, поделиться и активизировать альтернативные знания и практики из разных пространств и времен.
Библиотеки возможностей
Необходимые сейчас «альтернативные» знания и практики – агроэкология, низкоуглеродные ремесла и технологии, местная устойчивость к стихийным бедствиям, навыки выживания, феминистская политика заботы, организация сообществ и многое другое – не только сохраняются, но и передаются, усиливаются и документируются в основном коренными, мигрантскими и сельскими общинами, выживающими и процветающими в странах бывших колонизаторов и колонизированных территорий. Однако антропологи давно вносят свой вклад в эти усилия. К формам этнографических знаний, которые сейчас актуальны как никогда, относятся описания этноботанических знаний по всему миру, от Гарольда Конклина (1954) до Элизабет Хсу и Стивена Харриса (2010)[9] различных систем земледелия, собирательства, рыболовства (например, Фэйрхед и Лич 1996; Торнтон и Мосс 2021); о схемах орошения (например, Geertz 1972; Oguz and Goodale 2024) и других формах низкоуглеродных технологий (Degani et al 2020); о космологиях, на которых могут основываться различные отношения с другими животными и экосистемами (например, Viveiros de Castro 1998); о целом множестве различных способов мышления и организации сообществ, семей, домохозяйств, права, политики, торговли, денег.
Хотя антропология предлагает богатые библиотеки человеческих возможностей для совместного и автономного образа жизни, сами эти библиотеки свидетельствуют о соучастии дисциплины в различных формах имперского, экологического и эпистемологического насилия (Mafeje 1998; Smith 1999). Это означает, что нам необходимо быть прозрачными, саморефлексивными и критическими не только к способу создания этих текстов, но и к тому, как мы в настоящее время используем и распространяем их. Только тогда эти библиотеки смогут способствовать конструктивному обучению, одновременно открывая пространство для признания заслуг коренных народов и различных маргинализированных активистов и ученых, которые на протяжении веков исследовали и теоретизировали «возможности». Эта линия рассуждений приводит нас ко второму предложению.
Политика знаний на низовом уровне
Именно активисты, защищающие права коренных народов и местные общины, играют ведущую роль в разоблачении хищнического, присваивающего (неправильного) использования знаний коренных народов в рамках более широкого движения за экосоциальную трансформацию. Антропология, однако, может поддержать эту критику, предлагая инструменты для отслеживания властных и интеллектуальных генеалогий, лежащих в основе того, что сегодня считается «инновациями». Такое сотрудничество, как предполагает исследователь культуры потаватоми Кайл Уайт, требует, как минимум, «согласия, доверия, подотчетности и взаимности» (2020). Собственная болезненная история антропологии – отмеченная неудачными, но продолжающимися попытками установить этические практики согласия и доверия с маргинализированными общинами – напрямую связана с этими нынешними проблемами. Ее прошлые взаимодействия предлагают важные уроки для эпистемологической и политической работы, необходимой для того, чтобы действовать в качестве подлинных партнеров в поддержке территориального, материального и эпистемологического суверенитета коренных народов.
В то же время антропологи могут исследовать, как «старые» знания и практики продолжают формировать коллективный образ жизни не только на «Юге», но и на «Севере», даже в условиях, казалось бы, тотализирующей потребительской современности и всеобъемлющего капиталистического реализма (Фишер, 2009). Шитье, вязание, ткачество, плетение корзин, столярное дело, парусный спорт, кулинария, ремонт, знание трав и садоводство: все эти низкоуглеродные и повышающие устойчивость навыки актуальны в нашу эпоху коллапса и перестройки. Это признают многие недавние антропологические исследования, включая работы Мануэля Пардо-де-Сантаяны, Андреа Пьерони и Раджиндры Пури (2010) по этноботанике в Европе, Рейчел Кеннеди (2024) о сорняках и знаниях о травах в Лондоне, Магдалены Бухчик (2023) о плетении корзин на Сардинии и Алессандры Фасоли (2023) о «творчестве как культуре». Подобная работа может сыграть важную роль в возрождении и восстановлении знаний, которыми мы все обладаем, пусть даже лишь в небольших, полузабытых фрагментах. Аналогично, борьба с крупномасштабными лесными пожарами и наводнениями перестала быть чем-то исключительным – австралийские лесные пожары 2020 года и сожжение богатых районов Лос-Анджелеса в 2024–2025 годах демонстрируют, что различные формы готовности сообщества, взаимопомощи и реагирования на коллапс являются ключевыми в эпоху климатической турбулентности независимо от местоположения, даже если стихийные бедствия затрагивают неравномерно. Такие навыки, знания и ценности можно найти во множестве мест, в том числе среди пожилых людей, жителей сельской местности, людей, целенаправленно стремящихся заново открыть для себя эти навыки, и в сообществах, пострадавших от политики жесткой экономии (Knight 2021) и войны (Khayyat 2022).
Понимание «системы»
Антропология, конечно, не ограничивается лишь альтернативами современности; она всегда задавала фундаментальные вопросы о культуре, социальных отношениях, религии и власти во всех человеческих обществах. Она, действительно, давно борется с колониальной/капиталистической современностью, с самой «системой»: от Института Родса-Ливингстона, основанного в тогдашней Северной Родезии в 1938 году для изучения городской Африки и быстрых социальных изменений в условиях колониализма, через «политико-экономический поворот» 1980-х и 1990-х годов (например, Гупта и Фергюсон, 1997) до недавних этнографических работ о труде, развитии, социальных движениях, политике, потреблении, корпорациях, элитах, глобализации и изменении окружающей среды. Антропология предлагает множество различных точек зрения, ценных в то время, когда многие призывают к «системным изменениям, а не к изменению климата».[10] Необходимо понимать «систему» и то, что делает её невероятно могущественной — её мягкие и жёсткие силы, нарративы, отношения, стратегии, законы, армии и деньги — чтобы иметь возможность её трансформировать. Хотя это, безусловно, коллективное усилие в социальных и гуманитарных науках,[11] мы предполагаем, что антропология вносит свой вклад как минимум двумя конкретными способами: через свой «целостный подход изнутри» и через свои взгляды на культуру и власть.
Целостный подход изнутри
Предыдущие поколения структурно-функционалистских антропологов стремились объяснить «всё» в изучаемых ими сообществах, создавая классические «деревенские этнографии» с главами о родстве, политике, религии, экономике, ритуалах и так далее. Невозможность и имперская гордыня этой амбиции давно признаны; Как отмечают Джеймс Клиффорд и Джордж Маркус в книге «Письменные культуры» (1986), мы можем писать только «частичные истории» или, действительно, множественные «совместно рассказанные рассказы» (ван Маанен, 2011). Однако даже частичные, полифонические истории современной антропологии по-прежнему коренятся в признании того, что всё взаимосвязано. Это «всё» только растёт, при этом многовидовые, выходящие за рамки человеческого подхода значительно расширяют сферу антропологического теоретизирования (см. Повинелли, 2021), а животные, растения, водные пути и погодные условия становятся центральными проблемами для антропологов (см., например, Айшер и Дамодаран, 2016; Кирксей и Хельмрайх, 2010; Мэтьюз, 2018; Прайс и Чао, 2023).
Этнография как метод, благодаря своей способности фиксировать мультисенсорный опыт и феноменологические измерения человеческого существования, занимает уникальное положение среди эмпирических социальных наук для изучения экологии, выходящей за рамки человеческого (Tsing et al 2019). Антропология также играет ключевую роль в области политической экологии, где, наряду с географами-гуманистами, такие антропологи, как Марисоль де ла Кадена, Артуро Эскобар, Лесли Грин, Элизабет Повинелли, Лаура Ривал и Анна Цин, были важными связующими звеньями между естественными, социальными и гуманитарными науками. Хотя другие дисциплины также занимаются построением мостов, они часто остаются ограниченными жесткими рамками. В политологии, например, «экологическая политика» рассматривается как подотрасль, где многомасштабный и пространственно-временной анализ часто выпадает из-под искусственного разделения между международными отношениями, сравнительной политологией и политической теорией. Антропология, напротив, принимает эти сложности, взаимодействуя «экуменически» (Ривал 2021: 9) с другими областями знаний.
Ценность заключается не только в самом холизме, но и в особом подходе антропологии к нему. «Системное мышление» как в естественных, так и в социальных науках тяготеет к абстракции и к пониманию систем извне.[12] Хотя антропологи также внесли свой вклад в теорию систем (например, Бейтсон 2002), в целом, как метко выразился Томас Эриксен (2001), антропология — это «маленькие места, большие проблемы». Именно «маленькие» сущности — жизнь, продукт, дерево, вирус, история — мы берем за центральную отправную точку для осмысления более крупных систем. Антропология — это жизненный опыт, попытка понять сложные системы изнутри, и часто с точки зрения обездоленных людей или сообществ. Крайне важно отметить, что у нас также есть разные региональные точки входа для большинства исследователей системной теории и, по сути, для большинства западных активистов, борющихся с изменением климата. Многие антропологи имеют прочные интеллектуальные, эмоциональные, политические и семейные связи в разных частях света, и сейчас – во времена экстремальной климатической, социальной и экономической несправедливости – это важнее, чем когда-либо.
Культура и власть
Работая с антропологами и изучая группы климатических протестов, политиков и местные органы власти, которым поручено осуществлять изменения на местах, мы были поражены тем, насколько ограниченным может быть понимание культуры в этих кругах, особенно в государственных органах. Среди активистов мы встречали немало размышлений и идей, особенно в отношении концепции регенеративной культуры движения Extinction Rebellion, которые также вдохновили нас; но – поскольку большинство активистов не являются антропологами – этим дискуссиям, как правило, не хватает исторической глубины и сравнительной тонкости антропологических подходов. В государственных органах, стремящихся разработать и реализовать стратегии смягчения последствий изменения климата и адаптации к ним, культура почти не упоминается; если и упоминается, то, как правило, в упрощенном виде или приравнивается к культурному сектору (например, Dinenage 2021). Вместо этого подходы правительства к изменению общественных практик теперь доминируют в позитивистской логике «подталкивания», основанной на поведенческих науках и психологии (например, Whitmarsh et al 2021).
Современная антропология может внести свой вклад в существующие подходы и дополнить их. Сегодня мы понимаем культуру как множество общих практик и ценностей сообществ и обществ, как изменчивую и динамичную совокупность, глубоко сформированную политической экономией, в отличие от эссенциалистского популярного использования культуры, а также ее неправильного использования в более ранних антропологических исследованиях (Абу-Лугод 1991; Райт 1998). Владение автомобилем и употребление мяса, например, являются неотъемлемой частью культурных практик и часто обсуждаются как таковые, однако астрономический рост обоих явлений в последние десятилетия во многих частях мира явно был обусловлен промышленными и политическими интересами, а также более широкими социально-экономическими изменениями, как показала Минди Шнайдер (2019) на примере свиноводческой отрасли Китая. Опираясь на идеи Антонио Грамши о гегемонии и развивая их этнографически, Кейт Крехан (2002) исследовала, как культура и власть всегда тесно связаны, но по-разному и изменчиво. Такое гибкое, тонкое понимание культуры имеет решающее значение для поиска путей коллективного выживания, смягчения или, по крайней мере, перераспределения токсичности капиталистического либерализма (Повинелли 2021).
Когда речь идет о власти в более широком смысле, антропология, в диалоге с другими дисциплинами и теоретиками, может предложить идеи, основанные на этнографии и специфических проблемах данной дисциплины. Это включает в себя исследования элит и влиятельных лиц (например, Арчер и Сулелес 2021; Маркус 1983), а также множество способов, которыми власть проявляется и формирует повседневную жизнь, как показывает Саванна Шанге в книге «Прогрессивная антиутопия» (2019); но также и важные идеи о сопротивлении, начиная с книги Джеймса Скотта «Оружие слабых» (1986) и заканчивая призывом Шанге к аболиционистской антропологии в «Прогрессивной антиутопии».
Вся эта литература и полученные в целом выводы, основанные на анализе взаимосвязи культуры и власти, могут быть полезны антропологам и другим специалистам в этот момент поликризиса: для понимания того, как мы все вовлечены в «систему» как потребители, работники, граждане и социальные существа, и как институциональные, культурные, политические и психологические факторы взаимодействуют, чтобы сохранить «обычное положение дел» и задержать меры по борьбе с изменением климата; а также для выявления очагов сопротивления, точек опоры и путей для перемен.
Как антропология может стать более регенеративной
Как мы надеемся, антропология, безусловно, может многое предложить для поиска преобразующих путей выхода из нашей разрушительной эпохи. Но чтобы раскрыть свой регенеративный потенциал, и, действительно, выжить и процветать, нашей дисциплине необходимо столкнуться со своими собственными недостатками, регенерируя себя изнутри, чтобы помочь регенерировать миры снаружи. Далее мы кратко наметим два способа, которыми антропология может, и, как мы считаем, должна измениться: «Выходите и становитесь теми, кто меняет мир» и «Регенеративная педагогика». Опираясь на предыдущие аналогичные призывы, эти идеи не предназначены для того, чтобы быть окончательными путями к регенерации, а скорее провокациями, стимулами, которые, как мы надеемся, другие смогут развить и дополнить.
Выходите и становитесь теми, кто меняет мир
Давайте посмотрим правде в глаза: антропология — это блестящий предмет, который никто не знает. Кто из нас не сталкивался с необходимостью бесчисленное количество раз объяснять – на вечеринках, в поездах, практически при каждом новом социальном взаимодействии за пределами университета – что такое антропология, или что она не ограничивается только неандертальцами? Нам нужно вывести антропологию в общественное сознание. Недостаточно довольствоваться принадлежностью к особому, заумному сообществу. Давайте будем рассказывать об антропологии в школах; предоставим онлайн-курсы и вечерние занятия; будем писать на форумах, выходящих далеко за рамки академических журналов – в газетах, блогах, социальных сетях. Дело не только в том, что мы не хотим, чтобы наша дисциплина, кафедры и рабочие места исчезли; и даже не только в том, что мы твердо верим, что миру (и миру, где много миров) нужна антропология. Дело также в том, что в наших бесчисленных повседневных взаимодействиях с коллегами-активистами, друзьями и соседями мы чувствуем реальную потребность в том, что предлагает наша дисциплина, и все больше людей осознают, что нам нужно переосмыслить… все.
Мы должны научиться писать простым, доступным языком, понятным людям всех возрастов и уровней образования. У нас давняя традиция писать друг для друга: мы можем впечатлять самих себя, постоянно восхваляя остроумные неологизмы, но этим не стоит гордиться. Дисциплина, которая ориентирована на «народ», должна уметь писать для народа. Неслучайно Дэвид Гребер и Джейсон Хикель — оба автора, которые использовали доступный язык, — входят в число самых известных антропологов.
Нам также нужно заявить о себе. Это подразумевает участие не (только) в качестве исследователей, но и в качестве граждан и активистов, активно вносящих свой вклад в создание «гобелена альтернатив».[13] Конечно, уже много антропологов работают с социальными движениями, но на самом деле все мы, включая тех, кто работает над разными темами, можем многое внести и могли бы практиковать активное участие граждан там, где мы живем — в конце концов, это один из лучших способов обучения (фон Хеллеманн, 2021). В то же время нам следует привлечь больше антропологов в коридоры власти. Растет понимание необходимости социальных наук в разработке экологической политики и управлении,[14] однако эти инициативы, как правило, находятся под влиянием социальной психологии и других количественных социальных наук. Нам предстоит еще много работы, чтобы повысить осведомленность о вкладе, который могут внести антропологи, дополняя существующие подходы, не только потому, что политикам, государственным органам и НПО нужна антропология, но и потому, что растущее число кафедр, сокращающих персонал или закрывающихся вовсе, означает, что многим из нас приходится искать другую работу. Кроме того, более высокая «конкурентоспособность на рынке труда» — как бы мы ни ненавидели этот термин и все его коннотации, связанные с «служением гиганту» — поможет нашим студентам. Большая часть превосходной работы, включая важные размышления об этических и более широких последствиях этой дисциплины, уже ведется такими организациями, как Общество прикладной антропологии (SfAA), Сеть прикладной антропологии Американского общества антропологии и Национальная ассоциация практики антропологии; Но на самом деле это должны быть согласованные усилия в рамках всей дисциплины, которые должны включать признание элитизма и разрушение бесполезных иерархий, разделяющих «чистую» и «прикладную» антропологию.
Регенеративная антропология — это не просто поиск лучших способов распространения наших исследований, нас самих и наших студентов — применения, вовлечения, доступности — но и «активизация» самих исследований и написания текстов. Анализ, интерпретация, описание, критика и понимание — все это жизненно важно само по себе. Но нам также необходимо начать думать, исследовать и писать о том, как реально изменить ситуацию. После десятилетий размышлений и написания о культуре, социальных нормах и практиках, мы не должны оставлять попытки изменить их на откуп социальной психологии и методам «подталкивания». Недостаточно просто критиковать методы «подталкивания» (хотя они нам тоже нужны); нам необходимо разработать собственные рекомендации по изменению привычек, норм и практик, а также вступить в диалог и сотрудничать с психологами и другими социальными науками. Когда речь заходит, например, о зависимости от автомобилей и потреблении мяса, давайте используем наше этнографическое понимание распространения обоих явлений как недавних феноменов, обусловленных промышленными интересами, — в сочетании с нашими знаниями о долгой истории преимущественно веганской диеты во многих частях мира, а также о безавтомобильной мобильности и социальности (еще в 1950-х годах в Великобритании почти никто не владел автомобилем, например), — чтобы разработать практические рекомендации по изменению существующих практик. Даже если эти рекомендации в конечном итоге окажутся касающимися изменений инфраструктуры или регулирования рекламы (мер, которые мы можем считать выходящими за рамки нашей компетенции, поскольку сама «культура» исчезает, как это часто бывает), нам необходимо выйти и внести свой вклад в эти дискуссии.
Регенеративная педагогика
Наконец, все вышесказанное должно быть отражено в том, как мы преподаем антропологию, как в классе, так и за его пределами. Преподавание — это прекрасная возможность для практики и осмысления того, как могла бы выглядеть по-настоящему регенеративная антропология. Это включает в себя глубокое и всестороннее осмысление роли университетского преподавания и того, что мы даем нашим студентам в течение тех трех лет, что они проводят с нами. Хотя наши размышления по этому вопросу находятся в процессе, мы хотели бы кратко сформулировать то, что мы считаем ядром регенеративной педагогики: она должна быть направлена на целостное развитие личности, сочетая критику, практику и мудрость.
Эта трехчастная структура вытекает из нашего собственного опыта преподавания антропологии, а также из наших размышлений над идеями, которыми поделились коллеги со всего мира, участвовавшие в панельной дискуссии, которую мы провели на конференции RAI по антропологии и образованию в июне 2024 года. Хотя варианты целостного образования встречаются в различных педагогических традициях – от систем знаний коренных народов до философов образования, таких как Песталоцци, – наша формулировка специально отвечает уникальному положению антропологии как дисциплины, которая сталкивается с разнообразными системами знаний, но при этом остается ограниченной западными академическими рамками.
Преподавание антропологии, как и большинства других социальных и гуманитарных наук, в настоящее время в значительной степени сосредоточено на предоставлении студентам навыков критического мышления, анализа и письма. Все это необходимо для содействия возрождению: миру нужны люди, способные критически мыслить, подвергать сомнению существующее положение вещей и понимать власть. Но нам также необходимо давать студентам практические навыки. Это включает в себя осмысление и преподавание применения антропологии – подготовку студентов к успешной жизни и продвижение их к работе, где антропология может реально изменить ситуацию. Но это также может и должно включать в себя практические навыки, такие как плетение корзин, ткачество, садоводство, ремонт, программирование, а также организацию, лидерство, заботу – обучение на практике как еще один способ доступа к библиотекам возможностей антропологии и их возрождения, создания новых, восстановительных путей. Нам недостаточно просто писать и говорить о богатстве экосоциальных знаний, которые нам необходимо мобилизовать для возрождения и преобразования, нам также необходимо жить ими. Эти знания могут оказаться полезными «навыками выживания» в будущем, которое вполне может привести к социальному коллапсу, а занятия ремеслами и садоводством могут оказывать восстановительное и целительное воздействие как на студентов, так и на нас самих как на
Это приводит нас к третьему измерению, которое, как нам кажется, должна включать в себя регенеративная педагогика, а именно благополучие, исцеление и мудрость. В настоящее время в антропологии наблюдается своего рода противоречие: по своему содержанию, по своим библиотекам возможностей, она полна альтернативных способов существования в мире, полна мудрости; однако, как академическая дисциплина, преподаваемая в университетах, она прочно укоренена в западных академических традициях, ориентированных на анализ, критику, конкуренцию, «умство». Опираясь на многочисленные идеи сообществ, которые мы исследуем и о которых пишем, нам необходимо вместо этого поставить в центр нашего преподавания мудрость, исцеление и благополучие, чтобы наши студенты действительно учились у обществ и сообществ по всему миру.
Следуя концепции Элен Ландемор (2012), мы рассматриваем мудрость как нечто отличное от интеллекта или накопления знаний. Мудрость включает в себя коллективное понимание, выдержавшее испытание временем, – включая знания предков, эмпирическое обучение и мышление, ориентированное на будущее. В академическом контексте это означает переход от быстрых циклов публикаций и новых теоретических «поворотов» к более глубокому осмыслению вечных вопросов и долгосрочных последствий. На практике это может проявляться в помощи студентам в освоении более медленных, более рефлексивных исследовательских процессов и совместного создания знаний с партнерами из сообщества. Приверженность мудрости также требует методов оценки, которые ценят диалог и применение, а не только аналитическую новизну.
Внедрение регенеративной педагогики поднимает важные вопросы об академическом труде и заботе о себе, но регенерация в своей основе заключается в создании условий для процветания, а не просто в добавлении новых требований. Подход «меньше значит больше» к преподаванию антропологии означает отказ от неустойчивых практик для создания пространства для более глубокой работы – возможно, преподавание меньшего количества курсов с большей глубиной, устранение избыточных оценок в пользу осмысленной рефлексии и снижение давления постоянных публикаций. Университеты должны поддерживать это путем реструктуризации рабочей нагрузки, а не ее расширения, признавая, что регенеративная педагогика требует времени и пространства для развития отношений – со студентами, сообществами и самой землей. Такое сокращение академической рутинной работы создает условия, необходимые для укоренения мудрости. Преподавание антропологии таким образом может также способствовать нашему собственному благополучию и помочь нам перестать усваивать разрушительное давление и ценности неолиберального высшего образования.
Время чудовищ и возрождения
Когда мы впервые обсуждали идею регенеративной антропологии в 2022 году, нами двигала необходимость определить пути к справедливой социально-экологической трансформации, и мы верили, что это действительно может быть время «перехода», когда значительные изменения становятся неизбежными. Три с половиной года спустя это кажется наивным. Наша собственная жизнь изменилась из-за кризиса высшего образования в Великобритании, технофашизма, бушующего повсюду, климата и экосистем, разрушающихся быстрее, чем ожидаемое и немыслимое уничтожение мирного населения в Западной Азии и за ее пределами, политические лидеры и миллиардеры-техномагнаты кажутся более чудовищными и могущественными, чем когда-либо, в то время как «новые миры», если они когда-либо и были на подходе, похоже, снова отступили. Сейчас кажется, что все, что мы можем сделать, это смириться и попытаться выжить.
Однако, вместо реального «Сейчас», «Сейчас» Грамши, о котором он писал 100 лет назад, можно также интерпретировать как более долгосрочное «Сейчас» эксплуататорской капиталистической современности, «системы», которая превращает это время в эпоху чудовищ. В том же духе, возможности, трансформация и возрождение всегда с нами – в 2026 году так же, как и тогда, когда Грамши писал о контргегемонии в 1920-х годах, когда Рой выступал на Всемирном социальном форуме в 2003 году, или когда Славой Жижек и Дэвид Гребер писали о возможностях в конце 2000-х; когда на протяжении всего этого времени сообщества по всему миру тихо практиковали регенеративное сельское хозяйство или создавали новые формы солидарности и взаимопомощи. А это значит, что сейчас, в условиях краха, остается, в конце концов, лучшим временем для начала.
Благодарности
Мы хотели бы выразить благодарность участникам панельной дискуссии «На пути к регенеративной антропологии» на конференции RAI по антропологии и образованию в июне 2024 года, участникам «Климатического хакатона» в Лидской консерватории в июне 2023 года, а также всем коллегам — активистам, ученым и другим — которые помогли нам по-новому взглянуть на антропологию. Мы также хотели бы поблагодарить наших рецензентов и редакторов за их исключительно содержательные, конструктивные и щедрые комментарии, которые значительно улучшили статью.
Примечания
(1) Этот знаменитый перевод высказывания Грамши на самом деле принадлежит Славою Жижеку (2010). Оригинал, из «Тюремных тетрадей» Грамши, звучит так: «Кризис заключается именно в том, что старое умирает, а новое не может родиться: в этом междуцарствии происходят болезненные явления самого разного рода» (Грамши 1971: 276).
(2) Это последнее предложение речи Арундати Рой, произнесенной на Всемирном социальном форуме (ВСФ) в Порту-Алегри, Бразилия, 25 января 2003 года. См. https://www.gale.com/intl/databases-explored/literature/arundhati-roy, дата обращения: 9 февраля 2025 г.
(3) См., например, индийский коллектив «Учителя против климатического кризиса» (https://teachersagainstclimatecrisis.wordpress.com, дата обращения: 6 августа 2025 г.), программу Эксетерского университета по изменению климата, адаптации и устойчивому развитию (https://www.exeter.ac.uk/research/centres/cws/research/climate-change/, дата обращения: 24 февраля 2025 г.), Лидскую инициативу по исследованиям в области устойчивого развития (https://environment.leeds.ac.uk/sustainability-research-institute, дата обращения: 24 февраля 2025 г.). 2025 г.) и Африканской инициативы по климату и развитию Кейптаунского университета (https://acdi.uct.ac.za/, дата обращения: 25 февраля 2025 г.).
(4) «Борьба с мошенничеством при выдаче университетских дипломов», пресс-релиз правительства от 17 июля 2023 г. (https://www.gov.uk/government/news/crackdown-on-rip-off-university-degrees, дата обращения: 24 февраля 2025 г.).
(5) См. https://www.gw.uni-jena.de/en/3770/rare-disciplines, дата обращения: 24 февраля 2025 г.
(6) Мы понимаем, что «справедливый переход», как и «устойчивое развитие» до него, является многозначным и проблематичным термином, в частности, потому что он все чаще используется политическими и корпоративными кругами для обозначения технократических усилий по переходу к углеродно-нейтральному производству энергии, наряду с некоторыми символическими мерами по обеспечению справедливости – без оспаривания логики самого капитализма. Мы надеемся, что еще есть место для того, чтобы «справедливый переход» обозначал радикальные изменения в направлении здоровья планеты и социальной справедливости, но, учитывая эти проблемы, мы используем этот термин как можно реже в данной статье.
(7) The Clifton House, без даты. О проекте, https://www.thecliftonhouse.org/about, дата обращения: 25 февраля 2025 г.
(8) Например, это обсуждалось на «Климатическом хакатоне» в июне 2023 года в Лидской консерватории, в котором участвовали двое из нас. См. https://jacobthompsonbell.com/projects, дата обращения: 24 февраля 2025 г.
(9) Здесь невозможно привести исчерпывающие ссылки; вместо этого мы приводим лишь несколько ключевых примеров из ранней и современной антропологии.
(10) Это популярный лозунг в климатическом движении, часто встречающийся на плакатах на маршах 2019–2022 годов.
(11) Климатическая социальная научная сеть (CSSN), созданная Тимом Робертсом в Университете Брауна и посвященная механизмам отрицания изменения климата, является отличным примером этого (https://cssn.org/, дата обращения: 24 февраля 2025 г.).
(12) Обзоры теории систем в естественных и социальных науках см., например, в работе Кабреры и Кабреры (2023).
(13) «Гобелен альтернатив» — это глобальная сеть сетей, выявляющая и объединяющая экосоциальные инициативы на низовом уровне. См. https://globaltapestryofalternatives.org/, дата обращения: 12 августа 2025 г.
(14) См., например, проект ACCESS в Эксетерском университете (https://accessnetwork.uk/, дата обращения: март 2026 г.).