— Не хочу я в эти ваши деревяшки играть. Скукота.
Егор сказал это в спину, не отрываясь от телефона, и бабушка услышала в его голосе не дерзость даже, а усталую глухую стену, какую человек выставляет, когда устал объяснять и махнул рукой на всех сразу.
Она не обернулась. Поправила на столе у окна старую доску, развернула её к свету так, чтобы клетки легли ровно, и негромко ответила:
— Дело твоё. Тогда я сама с собой. Скучно мне одной вечерами.
И стала расставлять фигуры.
***
Привезла его Жанна три дня назад, под вечер, и с порога, ещё не сняв плащ, заговорила быстро и зло, будто боялась, что если остановится — расплачется.
— Мам, я больше не могу. Я не знаю, что с ним делать. Грубит, огрызается, на всё одно «отстань». Уроки забросил, в комнате не убирает, сидит сутками в этом телефоне, как приклеенный. С отцом не разговаривает, со мной через губу. Учительница звонит — отсиживается на задней парте, ни с кем не дружит. Я ему: что у тебя в школе? — «нормально». Что нормально-то?! Возьми хоть ты его на пару недель. У меня уже руки опускаются.
Бабушка забрала у дочери тяжёлую сумку, поставила в угол.
— Ставь чайник. Расскажешь по-человечески.
Внук стоял в дверях — длинный, нескладный, в наушниках, из-под которых тонко звенела музыка. Пятнадцать лет, а смотрит так, будто все вокруг сговорились его не понимать. Он буркнул «здрасте, ба» и сразу ушёл в маленькую комнату, где раньше стоял диван да книжный шкаф. Дверь прикрыл плотно.
— Видишь? — Жанна развела руками. — И так всё время. Я думала, переходный возраст, перерастёт. А оно только хуже.
— Перевоспитывать привезла?
— Ну… да. Ты же строгая была. Меня в руках держала.
Эмма усмехнулась, но как-то невесело. Налила дочери чаю, придвинула сахарницу.
— Строгая. А толку с той строгости, если человек закрылся. Закрытую дверь криком не откроешь — только крепче запрут изнутри. Оставляй. Поживёт у меня. Гляну, что за беда.
Жанна уехала наутро. А они остались вдвоём — она да внук, который за два дня сказал ей едва десяток слов и почти не выходил из своей комнаты.
***
В девичестве она играла так, что в их городе её знали все, кто хоть раз садился напротив. Отец научил — сам играл крепко, по-рабочему, и дочку посадил за доску, как только она научилась считать. К пятнадцати — её же годам, в которых сейчас внук, — она уже ездила за город на областные, привозила грамоты, один раз свела вничью с заезжим мастером, и тот, прощаясь, потрепал её по плечу: «Голова у тебя, девонька. Думаешь на три хода вперёд там, где другие на один».
Потом — институт, работа, замужество, дети. Игра перекочевала на антресоли, в коробку, и доставалась раз в год, когда покойный муж, Альберт, вспоминал и просил партию. Он горячился, лез вперёд без расчёта и всегда проигрывал, а проиграв, смеялся: «С тобой садиться — себя не уважать». После его смерти коробка так и осталась лежать наверху. Сесть было не с кем.
А тут — внук в доме. Молчащий, ощетинившийся, как кот, которого тащат к ветеринару. И на третий вечер Эмма достала её, обмахнула пыль ладонью, расставила фигуры на столе. Не для него вроде. Для себя.
Он вышел на кухню за водой и задержался в дверях. Посмотрел.
— Это чего, шахматы, что ли?
— Они самые.
— А вы умеете?
— Маленько умею, — сказала она спокойно и двинула королевскую пешку. — Садись, коли интересно. Не интересно — иди к себе.
Он постоял ещё. Вода в стакане. Музыка в одном ухе — второй наушник он, она заметила, вынул. Потом отодвинул табурет и сел напротив. Не сказать чтобы охотно. Скорее от скуки, от той пустоты, в которой подростку некуда себя деть.
— Только я не умею почти. Так, в приложении тыкал.
— Приложение врёт, — отозвалась бабушка. — Там за тебя машина думает. А тут думаешь ты. Ходи.
***
Первую партию она разнесла его в пух за десять минут. Не нарочно поддаваться — этого мальчишки нынешние за версту чуют и презирают. Но и не топтала: показала, где он зевнул фигуру, отчего нельзя выводить ферзя в самом начале, как конь ходит буквой «г» — он путался, ставил его то вперёд, то вбок.
— Опять съели, — буркнул внук, когда она забрала его ладью. — Бесполезно. Я тупой в этом.
— Не тупой, а необученный. Разница большая. — Она вернула ладью на место. — Давай этот ход обратно. И думай: куда я пойду в ответ. Не свой ход смотри — мой смотри.
Он насупился, но переходил. И на этот раз ладью не отдал.
— О, — сказал он с удивлением. — Сработало.
— А ты как думал.
На второй партии он продержался дольше. На третьей — поставил ей неожиданную вилку конём, и бабушка, потеряв слона, посмотрела на внука уже по-другому: цепкий. Память хорошая. Просто никто не показал, что у него внутри что-то есть.
— Ну вот, — проговорила она. — А говорил — тупой. Это ты меня сейчас поймал, между прочим. Я зевнула.
— Серьёзно? — Он даже привстал. — Вы зевнули? Прямо вы?
— Я живой человек, не машина. Все зеваем. Кто реже.
Он сел обратно, и на лице мелькнуло то, чего она не видела все эти дни, — что-то живое, мальчишеское, гордое. Будто внутри щёлкнул выключатель.
— Ещё одну? — спросил он.
— Завтра. Голова к вечеру думать перестаёт. На свежую играть надо.
Он ушёл к себе, но дверь в этот раз не прикрыл плотно. Оставил щёлку.
***
Так и повелось. Каждый вечер, как стемнеет, они садились к столу. Бабушка заваривала чай покрепче, ставила между ними тарелку с сушками, и начиналось.
Сперва молчали — только фигуры постукивали по клеткам да тикали старые часы на стене. Потом он стал спрашивать. Сначала про игру: а так можно? а если я сюда? а почему вы всегда знаете, куда я пойду? Она отвечала, не торопясь, объясняла дважды, если не понял с первого раза, и ни разу не сказала «ну это же очевидно» — нет ничего, что отбивает охоту крепче этих слов.
А ходов через несколько вечеров он стал говорить и про другое.
Получилось это само. Они сидели над сложной позицией, он долго думал над конём, и вдруг, не поднимая глаз от стола, сказал:
— Ба, а у нас в классе все по компаниям. И я как этот… как лишняя фигура. Которую с доски сняли и на край положили. Стоит сбоку и не в игре.
Эмма не охнула, не кинулась утешать. Передвинула пешку и спросила ровно, будто речь всё ещё шла о партии:
— А отчего так вышло?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Я в шестом перешёл из другой школы. А там уже все свои, с садика дружат. Я пришёл — и как чужой. Сядешь к кому — а они переглянутся и замолчат. Будто я мешаю. Раз попробовал в их разговор влезть, сказал что-то — а они засмеялись. Не злобно даже. Просто… как будто я смешной. И я перестал. Лучше уж в телефоне сидеть. Там хоть не смеётся никто.
— Понятно, — отозвалась бабушка. — Ходи, твоя очередь.
Он пошёл. А она думала. Думала, как над трудной позицией, где нельзя рубить сплеча.
— Знаешь, что я тебе скажу, — заговорила она погодя. — В игре есть такое правило: не бойся разменять плохо стоящую фигуру. Стоит твой конь зажатый в углу, ходить ему некуда, толку с него нет — так выведи его, пусть даже разменяешь. Зато оживёт партия. А сидеть и беречь его, зажатого, — самое гиблое дело. И стоит, и не работает, и тебя связывает.
— Это вы про что сейчас?
— Про коня, — отозвалась она и спрятала улыбку в чашку. — И про тебя немножко. Сидишь ты в своём углу, в наушниках, и думаешь, что бережёшься. А на самом деле сам себя из игры вывел. Никто тебя на край не клал. Ты сам туда отошёл и стоишь.
Он долго молчал, глядя на доску. Потом тихо:
— А если опять засмеются?
— А пускай. — Эмма пожала плечами. — Я вот за город ездила играть, девчонка-соплячка, против мужиков взрослых. Думаешь, не смеялись? Ещё как. «Иди, мол, в куклы». А я села и обыграла. И смеяться перестали. Не потому, что я доказала. А потому, что им со мной интересно стало. Человек ведь тянется не к тому, кто пыжится, а к тому, с кем не скучно. Найди, чем ты интересен. У тебя голова хорошая, я вижу. Это не я тебе говорю — это доска говорит.
***
Партии шли, и внук менялся на глазах. Распрямился как-то, перестал горбиться над столом. Музыку в наушниках выключал теперь сам, едва садился играть. И, что Эмму радовало пуще остального, стал смеяться — по-настоящему, в голос, когда ей удавался хитрый ход или когда она в шутку грозила пальцем: «Ну, держись, малой».
Однажды он пришёл с улицы — он стал выходить, гулять, дышать — и с порога:
— Ба! Я тут подумал. Можно я ваши шахматы в школу возьму? Не насовсем. На переменку.
Эмма насторожилась было, но виду не подала.
— А зачем тебе?
— Там парень один, Кирилл, тоже один сидит всё время. Я видел, он в приложении в шахматы режется. Ну, я подумал… может, я ему предложу по-настоящему? Я ж теперь умею. Немножко.
— Бери, — кивнула бабушка и достала с полки коробку поменьше, дорожную, с магнитными фигурами. — Эти бери, дорожные, не растеряешь. А мою доску не трогай, мы с тобой по ней вечером играем.
Он сгрёб коробку, чмокнул её куда-то в щёку — быстро, на бегу, как умеют только мальчишки, — и умчался.
Вернулся вечером другой. Глаза горят.
— Ба, мы с Кириллом две партии сыграли! Я одну выиграл, одну слил. А потом ещё двое подошли, смотрели. Один говорит: научи. Представляешь? Меня — научи!
— А то, — улыбнулась бабушка. — Я ж тебе говорила. Интересный человек один не останется.
***
Жанна приехала за сыном через две недели, как уговаривались. Зашла — а на кухне, у окна, сидят двое над доской, и внук, не отвлекаясь на мать, бросает:
— Мам, секунду, тут мат в два хода, я сейчас.
Жанна остановилась в дверях. Смотрела, как сын — её сын, который дома слова из себя не выдавливал, — что-то горячо втолковывает бабушке про какую-то жертву ферзя, про вскрытый шах, про то, что «вот тут надо было пешку трогать, а не коня». Голос звонкий, живой. Спина прямая.
— Мам, ну ты чего застыла, — сказал он. — Садись, я тебя научу. Это просто, главное — на ход вперёд смотри. Не свой ход, мамин смотри.
И Жанна села. Растерянно, бочком. А сын придвинул ей доску, развернул клетками к свету — точь-в-точь как делала Эмма, тем же движением, — и стал терпеливо объяснять, как ходит конь.
Бабушка отошла к плите, к чайнику, поглядела на них со спины — на дочь и внука над старой игрой — и сделала то, чего делать вовсе не собиралась: сняла с гвоздика над столом треснувшую отцовскую табличку с грамоты, ту, где полустёрто было выведено «за первое место», обмахнула с неё пыль уголком полотенца и поставила на полку лицом в комнату. Чтоб видно было. Пусть стоит.
— Чаю всем, — сказала она громко. — И сушек несу. Игроки.
***
Перед самым отъездом, уже в плаще, внук подошёл к ней. Помялся, как умеют в его годы, когда хочется сказать важное, а слова не идут.
— Ба. А можно я к вам на каникулах? Доиграем. У нас же недоигранная партия осталась, на той неделе.
— Недоигранная, — согласилась бабушка. — Я её отдельно сложила, не сбивала. Приедешь — с того же хода и начнём. Только ты к тому времени, гляди, обыграешь меня. Растёшь быстро.
— Не-е, вас не обыграть, — мотнул он головой, но видно было: верит, что когда-нибудь да обыграет, и эта вера ему теперь сладка.
Он шагнул было к двери — и вернулся. Взял с полки её дорожную коробку, ту самую, с магнитными фигурами, и не глядя в глаза, протянул не ей — поставил на стол, к доске, рядом с большой.
— Это вам обратно. Я себе новые куплю, на свои. А эти ваши пусть тут лежат, с большими. Чтоб полный комплект. На каникулы.
И вышел в дверь — длинный, нескладный, но уже не сутулый. Распрямившийся.
Эмма стояла у окна, глядела во двор, как они с Жанной идут к машине, как внук что-то рассказывает матери, размахивая рукой, а та слушает и кивает. Потом перевела глаза на стол, где рядышком стояли две коробки фигур — большая и дорожная, полный комплект, как он сказал.
Сдвинула их вплотную, бочок к бочку, чтоб не растерялись до его приезда. И поставила чайник — теперь уже для себя одной. Но тишина в доме была другая. Не пустая. Та, что бывает не после ухода, а перед встречей.
Автор: G.I.R (Уютный уголок)
Понравился рассказ? Угостите автора чашечкой кофе — тепло читателей вдохновляет на новые истории. ☕️ Угостить кофе
В нашем приложении более 2000 рассказов на любой вкус бесплатно, без скачивания и регистрации, просто заходи и читай ежедневные обновления, от трех рассказов в день.
Приложение «Уютный уголок»