— Без Снегурочки какой я тебе Дед Мороз? — Влас стоял в дверях в одной майке и старых штанах, и не пускал сына дальше порога. — Пустой звон, а не праздник. Уноси обратно.
***
Анатолий держал в руках большую коробку, перетянутую крест-накрест бечёвкой. Внутри, он знал это с детства, лежала свёрнутая красная шуба с белой опушкой, шапка, варежки, приклеенная к резинке ватная борода и круглый, как луковица, нос. А под ними, в отдельном холщовом мешочке, — серебристый кокошник с фольговыми зубцами, который мать столько зим подряд надевала, выходя во двор Снегурочкой.
— Пап. Мне его весь год на антресолях держать, что ли? — сын переступил с ноги на ногу. — Я не выбросить принёс. Я думал, ты глянешь.
— Глянул. Унеси.
Дверь он не закрыл, нет, — на это даже у него совести не хватило. Просто отвернулся и пошёл на кухню, шаркая тапками, и сел к окну, как сидел теперь почти все вечера. За окном падал крупный, ленивый снег, и под фонарём во дворе уже разъездили ледяную дорожку дети — ту самую, по которой он каждый год тридцать первого декабря шёл, гремя посохом, и кричал на всю округу своё привычное, раскатистое, отрепетированное за десятилетия.
Анатолий поставил коробку в прихожей у вешалки. Спорить с отцом он умел плохо — весь в мать пошёл характером, мягкий, а отцовское упрямство досталось внуку да, видно, этой коробке.
— Я тут оставлю, — сказал сын в спину. — Передумаешь — наденешь.
— Не передумаю.
***
Полина умерла весной, в апреле, когда на их яблоне под окном только-только проклюнулись клейкие листочки. Болела недолго, по-доброму, как сама всё делала по-доброму, — успела наказать, где лежат семена для рассады, и попросила, чтоб кота не отдавали соседям: кот глупый, к чужим не привыкнет.
А про наряд их новогодний — ни слова. Будто и не было его никогда, будто это самое неважное.
И вот это её молчание про наряд и грызло Власа сильнее всего. Будто была у них с женой работа на двоих, общая, важная, единственная, может, по-настоящему общая за всю их совместную жизнь, — и половину этой работы у него отняли, а вторую оставили, и сиди теперь с одной рукой, делай.
Тридцать лет это шло так. В конце декабря Полина доставала с антресолей коробку, расстилала на столе красную шубу, перешивала отпоровшуюся опушку, подбивала ваты в бороду, гладила свой серебристый убор тёплым утюгом через марлю. А он, Влас, бубнил в зеркало, вспоминая слова, и говорил, что в этом году уж точно последний раз, потому что валенки жмут, голос не тот и вообще «дети теперь не те, им айфон подавай, а не деда с мешком».
— Конечно, последний, — кивала жена, не отрываясь от иголки. — В прошлом году тоже был последний. И в позапрошлом.
И тридцать первого они выходили во двор. Он — впереди, громадный, в красном, с посохом и мешком, в котором лежали кулёчки: мандарин, горсть конфет, маленькая шоколадка. Она — следом, маленькая, в кокошнике поверх своей зимней шапки, и звонко звала детей водить хоровод. Дети сбегались со всех подъездов. И не только дети — взрослые выходили на балконы, в окнах загорался свет, кто-то спускался с фотоаппаратом, кто-то выносил термос с чаем, и вся округа на полчаса делалась не просто рядом домов, а чем-то общим, тёплым, своим.
Теперь её не было. И, значит, не было ничего.
***
Стучали в дверь со двора давно — он не открывал. Думал, дети балуются. Но стук был не детский, ровный, вежливый.
На пороге стояла молодая женщина из третьего подъезда — Карина, мать-одиночка, та самая, у которой сынишка тихий, лет шести, всегда в стороне держится, на горке последний скатывается, когда уж никого не осталось. Влас её знал в лицо, как знаешь всех соседей, не больше.
— Влас Игнатьевич, здравствуйте, — она комкала в руках варежки. — Вы извините, что я так. Я насчёт Нового года.
— Нет, — отрезал Влас сразу. — Не будет в этом году.
— Я понимаю, — она кивнула, и видно было, что правда понимает, не из вежливости. — Я ведь почему пришла. Тёмка мой… Он у меня молчун, вы, может, и не замечали. А тут вдруг спросил: «Мам, а Дед Мороз во двор придёт?» Он его, оказывается, весь год ждал. Я и не знала.
Старик молчал.
— Я ему не стала врать, что придёт, — продолжала Карина тихо. — Сказала, что у дедушки горе, что бабушка Снегурочка… что её больше нет. А он подумал и говорит: «Тогда дедушке самому грустно. Надо его позвать». — Она виновато улыбнулась. — Дети же по-своему всё понимают. Вы не подумайте, я не уговаривать. Я просто чтоб вы знали, что вас ждут. Не подарки ждут. Вас.
И ушла, не дожидаясь ответа, — спасибо ей за это.
А он закрыл дверь, постоял, потом зачем-то вернулся в прихожую и посмотрел на коробку. Бечёвка крест-накрест. Сын завязал на бантик, как мать завязывала. Тоже мне, наследник.
***
Назавтра пришёл внук. Не сын — внук, Анатольев старший, Ромка, лет двенадцати, с серьёзным взрослым лицом и красными от мороза щеками.
— Деда, — начал внук с порога, не разуваясь, — папа говорит, ты не хочешь. А я тебе вот чего принёс.
И протянул лист бумаги в клетку. На листе детскими разными почерками было написано штук пятнадцать имён, кривых, со скачущими буквами, а сверху печатными — «Ждём Деда Мороза!!!». Три восклицательных знака. И рожица.
— Это весь двор расписался, — пояснил внук деловито. — Я ходил собирал. Вот это Тёмка, маленький, он сам захотел, я ему руку держал, чтоб ровно. Вот тут Сонька из второго. Тут близнецы, они одной ручкой, поэтому коряво.
Дед взял лист. Бумага была холодная — внук, видно, нёс за пазухой, а потом достал.
— Ром, — сказал он, и сам услышал, как сел у него голос, не от слёз, а просто устал говорить «нет». — Я б рад. Да не могу я один. Понимаешь? Дед Мороз без Снегурочки — это… это калека какой-то получается. Полдела.
Внук подумал. Он вообще думал перед тем, как сказать, — хорошая порода.
— А давай Снегурочкой кого другого, — предложил он. — Тётю Снежану, например. Она молодая, красивая.
— Сноху, что ли, твою маму? — Влас даже усмехнулся. — Она в жизни кокошник не наденет.
— А ты попроси.
— Не наденет.
— А ты попроси, — упрямо повторил внук, и это было так похоже на бабку, что у Власа в груди что-то сдвинулось, как сдвигается тяжёлый ящик, если поднажать плечом.
***
Снежану, сноху, он не звал — она сама пришла, тридцатого вечером, с термосом и с тем особенным деловым видом, с каким женщины в этой семье брались за безнадёжное.
— Влас Игнатьевич, я не Полина Сергеевна, — сказала она прямо, разливая чай. — Я её не заменю, и не собираюсь. Но я тут подумала. Вы целую жизнь двору праздник делали. И дети, которые к вам бегали, — они выросли, своих привели. Вон Карина, мать Тёмкина, — она ж сама девчонкой к вам за конфетой бегала, помните? Косички ещё были.
Влас не помнил. Но поверил.
— А раз так, — продолжала сноха, — то это уже не ваше с Полиной Сергеевной. Это уже дворовое. Общее. Вы как бы должны его дальше передать, а не в коробку закрыть.
— Кому передать-то? — буркнул он.
— Кому-нибудь. — Снежана пожала плечами. — Хоть мне на один разок. Я кокошник надену, раз надо. Только реветь буду, наверное, под ним. Но он же блестит, под ним не видно.
И вот тут он сдался. Не потому, что уговорила, — а потому, что она сказала про «реветь под блестящим», и он понял: ей тоже Полину жалко, по-настоящему, не из приличия. И что горе у них, выходит, не только его собственное, не запертое в нём одном, а разбирают его по чуть-чуть соседи, и легче, когда поровну.
— Доставай, — сказал он. — Там, в прихожей. Только чур: борода лезет, нос отваливается, валенки жмут, и голос у меня уже не дедморозовский. Так что не обессудь.
***
Наряжаться оказалось — целая комедия.
Красная шуба за лето отсырела на антресолях и пахла нафталином так, что щипало в носу. Старик влез в неё, оглядел себя в зеркало в прихожей и крякнул: пузо, которое раньше держала ватная подушка, теперь и без подушки держалось само, своё, законное.
— Подушку-то не клади, — командовал из кухни внук. — Деда, ты уже сам как надо.
— Молчи, наследник.
Борода, прижившаяся за столько праздников, лезла в рот и щекотала. Нос-луковица держался на тонкой резинке, и стоило Власу заговорить погромче, как он съезжал набок, отчего лицо делалось не праздничным, а разбойничьим. Валенки и впрямь жали — нога за лето, что ли, выросла, на седьмом-то десятке.
— Снегурочка готова? — крикнул он.
Снежана вышла из комнаты в серебристом уборе поверх своей шапки, в наспех найденной белой шали, и застыла. Он сидел на ней чуть набок, по-чужому, не так, как сидел на Полине, — и Влас это сразу увидел, и сноха увидела, что он увидел.
— Криво? — спросила она тихо.
— Сейчас, — буркнул он. — Погоди.
Подошёл, поправил ей убор своими большими, чужими в варежках руками — подвинул на палец, как двигал жене, когда та собиралась. Зубцы из фольги звякнули. И отступил.
— Вот теперь Снегурочка, — сказал он хрипло. — Идём, пока я не передумал. Мешок где?
— Я собрала, — отозвалась Снежана. — Как вы говорили: мандарин, конфеты, шоколадка. Двадцать восемь кулёчков. По списку.
***
Во дворе уже ждали.
Их там было не двадцать восемь, а, считай, втрое больше, — пришли с детьми, с бабушками, кто-то прямо в тапках на босу ногу выскочил, накинув куртку. Под фонарём горела ёлка, которую мужики из второго подъезда нарядили ещё неделю назад, лампочки мигали, снег валил крупными хлопьями, как нарочно, как по заказу.
Влас вышел из подъезда — и весь этот гомон разом стих.
Он стоял на крыльце, громадный, красный, с косо сидящим носом и лезущей в рот бородой, с тяжёлым мешком через плечо, — и не знал, что сказать. Тридцать лет знал. Слова сами выскакивали, отрепетированные. А тут — пусто в голове, ни звука. И двор молчал, ждал, и от этого молчания делалось страшно, как на сцене, когда забыл роль.
И тут от толпы отделился маленький, в синем комбинезоне, в шапке с помпоном. Тёмка. Подошёл прямо к крыльцу, задрал голову и посмотрел на Власа снизу вверх, серьёзно, без улыбки.
— Здравствуйте, Дед Мороз, — проговорил малыш негромко. — Я знал, что вы придёте.
И — самое главное. Малыш стащил с правой руки свою варежку, синюю, на резинке, детскую, крошечную, и протянул её Власу.
— У вас рука голая, — пояснил он деловито. — Замёрзнете. Возьмите мою.
Варежка была тёплая, нагретая детской ладошкой, и в Власову лапищу влезла разве что на два пальца. Он взял её — и держал, нелепую, не зная, куда деть, и вдруг почувствовал, что вот теперь, именно теперь, держа эту смешную детскую варежку, которая ни на что не годится, он и стал снова Дедом Морозом. Не из-за шубы. Из-за неё.
— Спасибо, друг, — сказал он, и голос вернулся, тот самый, раскатистый, дедморозовский, будто и не уходил никуда. — А ну-ка, двор честной! Кто тут целый год хорошо себя вёл?!
И двор взорвался.
***
Дальше всё пошло само.
Он водил хоровод, путал слова и нарочно путал ещё больше, и дети его поправляли, визжа от восторга. Он гремел посохом, грозил мешком, спрашивал стихи — и ему читали, кто про ёлочку, кто про зайчика, кто длинное, на полстраницы, забывая на середине и начиная сначала. Близнецы из четвёртого подъезда хором рассказали одно стихотворение на двоих, перебивая друг друга, и получили по две шоколадки: «вас же двое, а стих один — значит, за двойную работу».
Снежана в серебристом уборе звала детей в круг, и реветь под блестящим ей, кажется, не пришлось, — она смеялась, раскраснелась, и сидел он уже не набок, прижился. Карина стояла с краю и снимала на телефон, и старик видел, как она нет-нет да и опустит руку с телефоном, чтобы просто посмотреть.
А когда мешок опустел и кулёчки разошлись по рукам, Влас поднял посох и сказал то, чего раньше никогда не говорил, ни разу за тридцать лет:
— Ну вот что, народ. Дед Мороз, он ведь не вечный. Я уж старый, валенки жмут, борода чужая. — Двор засмеялся. — А праздник чтоб был всегда. Поэтому давайте так уговоримся: Снегурочка у нас теперь не одна. Снегурочкой будет каждая, кто захочет двору добра. На один годок, по очереди. Сегодня вот тётя Снежана. На будущий год — кто-нибудь ещё. Согласны?
— Согласны! — закричали дети.
— А вот это, — Влас снял с снохи серебристый кокошник, тот самый, Полинин, — пусть переходит. Из рук в руки. Чтоб не лежал в коробке.
Он поискал глазами — кому. И увидел: чуть в стороне стоит девчушка лет десяти, Сонька из второго, та, что весь вечер не сводила глаз со Снежаны, с этого блестящего убора, мечтательно, как мечтают в десять лет о чём-то очень красивом и недостижимом.
— Держи, хозяйка, — дед подошёл и надел кокошник ей на голову. — На сохранение. Будущая Снегурочка. Дорастёшь — выйдешь.
Девочка замерла под фольговыми зубцами, прямая, гордая, счастливая, и весь двор захлопал, а Тёмка хлопал громче всех своей одной, оставшейся варежкой по голой ладошке.
***
Расходились долго.
Карина увела сонного, набегавшегося Тёмку, и тот на руках у матери всё оборачивался и махал Власу. У него в кулаке была зажата шоколадка, а вторая варежка так и осталась у Деда Мороза — он про неё забыл, а Влас не напомнил.
Снежана собирала пустой мешок, складывала бечёвку.
— Влас Игнатьевич, — сказала она, — а вы заметили? Кокошник на Соньке точь-в-точь как… как будто на своём месте.
— Заметил, — отозвался он.
Дома он снял шубу, повесил на плечики, расправил опушку, как Полина расправляла. Бороду уложил в коробку, нос пристроил рядом. Места для серебристого убора в коробке уже не нашлось — и хорошо, что не нашлось: пусть привыкает обходиться без него, эта коробка. Полинин кокошник пошёл по рукам, от соседа к соседу, как и должно ходить хорошее.
На кухне, на холодильнике, лежал тот самый лист в клетку — «Ждём Деда Мороза!!!», три восклицательных знака, кривые подписи. Внук, уходя, оставил его деду, не забрал.
А на подоконнике лежала синяя детская варежка на резинке. Влас взял её, повертел в руках. Завтра отдать Тёмке, рука замёрзнет у мальца. Но это завтра.
Он поставил варежку на подоконник стоймя, прислонив к стеклу, рядом с фотографией, где Полина в кокошнике смеётся среди снега и детворы, — поставил так, чтобы они были вдвоём, варежка и карточка, маленькая и тёплая рядом с дорогой и далёкой.
За окном ещё горела во дворе ёлка, и под фонарём кружил, не унимаясь, крупный новогодний снег, — точно такой же, как все эти годы подряд. Влас постоял, глядя на него, и сказал тихо, не себе и не в пустоту, а будто через стекло, наружу, той, что смеялась на карточке:
— Ну вот, Полина. Передали. Теперь не пропадёт.
И пошёл ставить чайник, потому что в доме после праздника положено пить чай, — это уж всегда было её правило, а теперь, выходит, его.
Автор: G.I.R (Уютный уголок)
Понравился рассказ? Угостите автора чашечкой кофе — тепло читателей вдохновляет на новые истории. ☕️ Угостить кофе
В нашем приложении более 2000 рассказов на любой вкус бесплатно, без скачивания и регистрации, просто заходи и читай ежедневные обновления, от трех рассказов в день.
Приложение «Уютный уголок»