Я хочу начать с признания. Когда я впервые увидела работы Рихтера вживую — я не сразу поняла, что со мной происходит. Передо мной были большие холсты, размытые фигуры, что-то узнаваемое и одновременно ускользающее, они висели, поглощая своей мощью все огромное пространство зала.
Моя реакция была непредсказуемой, меня ошеломили образы, которые исходили от картин. Я стояла минут двадцать в тишине, глубоко погрузившись в свои ощущения. Наверное, именно этого мы и ждем от искусства…
Герхард Рихтер — один из немногих художников, у которых я чувствую не восхищение мастерством, а что-то более редкое: ощущение, что он говорит правду. Именно ту, которую трудно сформулировать, и он ее не формулирует, она только видится и чувствуется.
В предыдущих статьях этого цикла мы говорили о том, почему «понятное искусство» миф, как Малевич и Кандинский разорвали связь между изображением и смыслом, и почему зритель часто чувствует себя обманутым там, где художник был предельно честен. Рихтер — это следующий шаг того же разговора. Потому что он работает именно на этом парадоксе: разрыве между тем, что мы хотим увидеть, и тем, что на самом деле можно увидеть.
Кто такой Рихтер и почему это важно знать.
Герхард Рихтер родился в Дрездене в 1932 году. Это не просто биографическая деталь. Это означает, что формирование его личности пришлось на нацистскую Германию, что он получал образование в ГДР в системе с жёсткими идеологическими рамками и одним правильным способом понимать и делать искусство. В 1961 году, за несколько месяцев до закрытия Берлинской стены, он успел уехать на Запад.
Два тоталитарных языка искусства — нацистский и советский, сменились западным художественным миром, где языков было слишком много и все они конкурировали. Поп-арт, абстрактный экспрессионизм, концептуализм. Каждое направление предлагало себя как единственно верное. Рихтер сделал то, что, наверное, мог сделать только человек с таким опытом: он не принял ни одно из них окончательно. Он начал их все проверять.
Художник, которого дважды учили, что существует один правильный способ видеть, неизбежно приходит к сомнению в любом способе видеть. Это не скептицизм ради скептицизма. Это биографически обоснованная позиция. И именно здесь в точке пересечения личной истории и художественного метода начинается то, о чём мы говорим в этом цикле: контекст личности как ключ к пониманию искусства.
Размытость картин Рихтера — это не дефект, это его аргумент.
Главный визуальный приём Рихтера размытие часто воспринимается как эффект, стиль, особенность почерка. На самом деле это философское утверждение, переведённое в живописный жест. Он берет снимки из газет, из семейных альбомов, из полицейских архивов. И поверх наносит движение кистью, которое стирает контуры ровно настолько, чтобы узнавание оставалось возможным, но не становилось окончательным. Это очень технически точная пересборка изображения, уход от исторических совпадений и узнаваний и в то же время, возможность прочтения образа.
Работа «Uncle Rudi» (1965). Портрет родственника в форме офицера вермахта — написан с семейной фотографии. Размытый ровно настолько, чтобы не стать ни обвинением, ни оправданием.
Рихтер не читает лекцию. Он показывает механизм: вот как выглядит изнутри ситуация, когда это твой родственник, и ты не знаешь, что с этим делать.
Скандально известный цикл работ под названием: «18 октября 1977 года»
В 1988 году Рихтер создаёт цикл из пятнадцати картин, посвящённых одному из самых болезненных эпизодов новейшей немецкой истории. Работы написаны с газетных и полицейских фотографий. Снова размытие.
Скандал был немедленным. Их обвинили в романтизации террора. Другие в апологии. Художественные критики спорили о праве на эстетизацию. Рихтер долго молчал, но однажды сказал примерно следующее: его интересы не в том, были ли эти люди правы или виноваты. Его интересует то, как выглядит история, которую общество ещё не решило, чем считать.
Вот что трогает в Рихтере больше всего. Один лишний миллиметр в сторону — и это уже пропаганда. В другую, и это безразличие. Он держится ровно посередине. И это ощущается физически. Он находит точку равновесия в материале, который политически заряжен до предела. Это особая точность, которая либо есть, либо ее нет.
Абстракции Рихтера - другой берег той же реки.
Параллельно с фигуративными работами Рихтер всю жизнь пишет абстракции. Большие холсты, созданные ракелем (широким металлическим инструментом, которым разгоняют краску по поверхности). Слои накладываются, стираются, проступают снова. Никакого изображения. Только цвет, движение, процесс.
Критики долго пытались найти противоречие между фигуративным и абстрактным Рихтером, но это не противоречие. Это одна и та же задача, решаемая с двух сторон. В фигуративных работах он берёт изображение и подрывает его достоверность. В абстрактных работах он не допускает изображения вообще, давая краске быть только собой: следом движения, результатом физического усилия. Оба метода задают один вопрос: можно ли вообще доверять тому, что видишь?
Для человека, выросшего в двух государствах, каждое из которых производило официальные образы реальности, этот вопрос не риторический. Это вопрос выживания.
Сегодня Рихтер один из самых дорогих живых художников. Его работы находятся в лучших музеях мира - Тейт, МоМА, Помпиду. Полная институциональная легитимность. И при этом он остаётся художником, которого невозможно свести к одному стилю, одному жесту, одной формуле.
Художественный рынок устроен на узнаваемости: у каждого успешного художника должен быть свой стиль «подпись» то, как его идентифицируют. Рихтер этого не даёт. Его размытые портреты, его ракельные абстракции, его цветовые таблицы и серые монохромы — всё это разные визуальные языки, которые он использует одновременно. Система справляется с этим, превращая саму непоследовательность в его «марку». Но важно то, что это его настоящий выбор: он действительно не повторяет то, что уже сработало.
В контексте нашего цикла это особенно важно. Мы говорили о том, что «понятное искусство» — миф: понятность часто означает не ясность, а привычку.
Рихтер отказывает зрителю в привычке. Каждая встреча с его искусством это новое усилие для понимания. И это не поиск себя нового, а подтверждение своей позиции с помощью нового пластического языка. Художник, который всегда узнаваем, в какой-то момент перестаёт говорить — он начинает только подтверждать то, что от него ждут.
Что значит «доверять художнику»?
Я начала с признания, и хочу им закончить. Говорить о Рихтере в категориях «восхищения» несколько неловко, он и сам относится к этому слову с подозрением. Но точнее всего то, что я чувствую к его работам, можно описать как доверие.
Он не упрощает. Не предлагает красивого выхода из сложного материала. Не делает из исторической боли эстетического удовольствия в чистом виде. Он работает с тем, что есть: с незавершённой памятью, с невозможностью однозначного суждения, с изображением, которое видно, но не поддаётся полной расшифровке.
И именно эта недосказанность, в логике всего цикла, и есть то, что делает искусство честным. Не красота сама по себе. Не социальный вызов. Не доступность понимания. А готовность художника оставаться в состоянии вопроса — даже когда система, рынок и зрительское ожидание давно требуют ответа.
Рихтер остаётся в этом состоянии уже больше шести десятилетий. Для меня это не просто художественная позиция. Это что-то вроде примера того, как вообще можно существовать в мире, где слишком многое претендует на окончательность.
Этому вдумчивому, без кокетства скромному человеку 94 года, и он все еще задает себе вопросы и отвечает на них своими картинами. С прошлой осени по март нынешнего года, Фонд Луи Виттона в Париже показал крупнейшую ретроспективу Рихтера за всю его жизнь — 275 работ, охватывающих более шести фигур: от живописи, масла до скульптур из стекла и стали, от рисунков до зарисованных поверхностей, фотографий. Впервые в таком масштабе и с такой хронологической полнотой.
P.S.
Искренне рекомендую к просмотру фильм «Работа без авторства» 2018, режиссёр Флориан Хенкель фон Доннерсмарк. Он снят по мотивам биографии Рихтера, хотя сам художник от этой связи дистанцировался. Фильм производит сильнейший эмоциональный эффект.
Рихтер как художник существует в условиях нарратива. Его жизнь не «объясняет» его, она остается такой же нераскрытой, как его размытые холсты.
И то, что в 94 году он всё ещё работает в своей мастерской в Кельне, , говорит об этом лучше слов.
Автор: Галина Мусеридзе
#НеДиванныйКультуролог