Вечерело. Солнце скатилось за Большую Скалу, от костра тянуло дымом и жареной бизонятиной, а я, Уг Абрамович, сидел на корточках, ковырял палочкой землю и думал о титьках. Ну а о чем еще думать порядочному инженеру вечером, когда мамонт убит, кремень оббит, завтра опять на охоту, а в голове — пустота, заполняемая лишь басовитым гудением сытого желудка? Вот и я о том же. Вокруг бабы хлопотали, таскали хворост, гремели посудой из панциря гигантской черепахи, а я смотрел на Гыжу Сарочку Моисеевну, жену мою, и мысли мои текли плавно, как горячая смола по сосновой коре.
Надо сказать, Гыжа Сарочка была женщиной видной. Не толстой, но крепкой, как хорошо выделанная шкура, и готовила она такой цимес из мамонтятины, что пальцы оближешь. И все у нее было при теле, на своих местах, а особенно — то, что прикрывала она пучком травы, когда солнце припекало. Я, как инженер (в нашей общине меня так и звали — Уг-инженер, «иди сюда, инженер, тут у нас шкура порвалась, почини»), всегда интересовался формой предметов. Почему камень летит дальше, если он круглый? Почему бревно катится, а кубик — нет? И вот, глядя на Гыжу Сарочку, я вдруг увидел это с потрясающей, ослепительной ясностью.
Грудь.
Она была не просто частью тела, не просто источником молока для нашего орущего младенца Огога Менделевича. Она была идеальной геометрической фигурой. Сфера. Ну, почти сфера, с небольшими допусками, но в нашем палеолите таких точных измерительных приборов, как у меня — то есть глаз-алмаз, — больше ни у кого не водилось. Я смотрел на эту выпуклость, и мозг мой, разогретый бизонятиной, начал выдавать картинки. Если эта штука круглая… значит, она может катиться! А если она может катиться, то… О, Яхве, да ведь это же революция!
— Гыжа Сарочка, — прохрипел я, не в силах оторвать взгляд от объекта исследования. — Подойди-ка, золотце.
Гыжа Сарочка, привыкшая к моим причудам (ой вэй, чего она со мной только не вытерпела), подошла, подозрительно щурясь. Она всегда думала, что я слишком много думаю, и это до добра не доведет. И была, как обычно, права, но не в этот раз.
— Смотри, — я поднял с земли круглую гальку, отшлифованную рекой. — Видишь? Круглое — катится. А если сделать большое круглое, как твоя… — я сделал неопределенный жест рукой. Потом нарисовал на стене пещеры эскиз.....
Гыжа Сарочка нахмурилась, и мне пришлось быстро перевести разговор в техническое русло, чтобы не получить по шее. Я схватил палку и принялся чертить на грязи. Я чертил круги, я чертил оси, я рисовал телегу, которую еще даже не мог толком представить. Я изобретал. Прямо на глазах у изумленной супруги и горстки соплеменников, которые оторвались от своих дел и теперь таращились на меня, как на раввина, объевшегося мухоморов.
Сначала была проблема. Титька, конечно, круглая, но где взять идеально круглые деревяшки? Срубить ствол дерева — получится блин, который никуда не покатится, а будет лежать, как ленивый ящер. Я бился над этим три дня, исчертил всю землю вокруг стойбища, поссорился с Гыжей Сарочкой (она сказала, что я совсем с ума сошел со своими «катилками», «таки шо ты себе думаешь, Уг, люди же смотрят!»), и даже Огог Менделевич, наш младенец, глядел на меня с укором. Но на четвертый день решение пришло, как всегда, неожиданно.
Я рубил дрова — ну, как рубил, лупил кремневым рубилом по толстой ветке, — и от нее отвалился ровный, круглый срез. Он упал на склон, и… покатился. Я замер. Потом отрубил еще один такой же кругляш, пробил в центре дыру, просунул палку, и… О, это был момент истины! Два деревянных круга, соединенных осью, катились! Сами! Я толкал их рукой, и они катились, переваливаясь через камни и ветки! Я орал, как бешеный мамонт, прыгал вокруг своего творения, пугая женщин и детей, но мне было плевать. Я, инженер Уг Абрамович, изобрел колесо! Гыжа Сарочка стояла в сторонке, качала головой и приговаривала: «И шо, ради этого я выходила замуж? Чтобы ты тут палкой дырки ковырял?».
Дальше началась самая сложная часть — внедрение. Я принялся обтачивать камень до круглой формы. Соплеменники, существа консервативные, не понимали моего гения. «Уг Абрамович, — говорил мне вождь Гррх Исаакович, поигрывая дубиной, — зачем нам эти твои «колеса»? У нас есть ноги. И жены, чтобы таскать тяжести. Ты мне тут не устраивай реформы, понимаешь?». «Но, вождь, — возражал я, — представь, сколько бизоньих туш мы сможем притащить за один раз! Мы больше никогда не будем голодать! Это же экономия ресурсов и оптимизация логистики!». Гррх Исаакович чесал в затылке, смотрел на мое устройство из двух кругляшей и палки, и в его глазах читался скепсис пополам с желанием шарахнуть меня по голове — таки классическая реакция менеджмента на инновацию.
Но я был настойчив. Я построил телегу. Первую в мире телегу! Правда, она была неказистой, страшно скрипела (смазку из бизоньего жира я изобрету чуть позже, дайте срок), и на первом же испытании, когда мы с Гыжей Сарочкой и Огогом Менделевичем (которого я посадил сверху для баланса) попытались съехать с холма, она развалилась прямо на полпути. Гыжа Сарочка набила себе шишку, Огог Менделевич орал как резаный, а вождь Гррх Исаакович ржал так, что у него чуть не выпали все зубы. «Ну шо, инженер, — пророкотал он, — твоя "катилка" сломалась? И где твой хваленый расчет? Ты бы лучше пошел мамонта коптить, а не ерундой страдать!». «Это не катилка, — огрызнулся я, потирая ушибленный зад, — это прототип! Первый этап испытаний выявил конструктивные недостатки! Отрицательный результат — тоже результат!». Гррх Исаакович не понял ни слова, но на всякий случай еще раз посмеялся.
Но я не сдался. Я усовершенствовал конструкцию, укрепил ось, сделал колеса более толстыми, и вторая попытка прошла успешно. Телега, груженая камнями, покатилась под горку, и я, бегущий рядом и придерживающий ее за веревку, чувствовал себя настоящим гением. Это был мой триумф. Мой маленький, скрипучий, деревянный, но триумф. Соплеменники смотрели на меня с уважением, Гыжа Сарочка — с гордостью (и с шишкой, которая уже почти прошла), а вождь Гррх Исаакович, почесав дубиной затылок, изрек: «Уг Абрамович, ты, конечно, псих, но псих полезный. Давай еще таких штук сделаем. Мне надоело таскать бизонов на спине. Может, тебе еще и премию выписать?».
И вот так, с легкой руки (и не только руки) моей Гыжи Сарочки, ее выдающейся анатомии и моего неугомонного мозга, в наш мир пришло колесо. А что будет, когда я изобрету пиво? О, я уже присматриваюсь к Гыжиной…так сказать нижней спине. Но это уже совсем другая история, как говорится, имейте терпение, дамы и господа.