В эксклюзивном интервью Саймону Блэнду актёр Дольф Лундгрен вспоминает о съёмках одного из самых противоречивых фантастических фильмов 80-х. Холод, вазелин, горящие парики, пьющий гном и взрыв, выбивший окна — всё это стало частью истории создания культовой, но провалившейся в прокате картины студии Cannon Films.
В середине 1980-х компания Cannon Films, возглавляемая неутомимыми кузенами Голаном и Глобусом, искала новый проект, способный покорить массовую аудиторию. На волне успеха игрушечной франшизы и мультсериала «Хи-Мэн и Властелины Вселенной» права на экранизацию оказались у них в руках. Продюсеры рассудили просто: нужен фактурный блондин с выразительной мускулатурой, который умеет обращаться с мечом. Взгляд тут же упал на Дольфа Лундгрена — шведского гиганта, только что прогремевшего на весь мир ролью советского боксёра Ивана Драго в «Рокки 4». «Они подумали: давайте возьмём этого нового парня. Он блондин, у него хорошая грудь… Он умеет обращаться с мечом», — с лёгкой иронией вспоминает актёр.
Сам Лундгрен воспринял предложение далеко не с восторгом. Переход из амплуа брутального злодея-коммуниста в образ американского героя всея Вселенной вызывал у него тревогу. Он боялся стать марионеткой в ярком костюме и искренне переживал, что зрители не примут его в новом качестве. «В „Рокки 4“ я сыграл советского злодея, а теперь мне предстояло стать американским героем. Я нервничал и боялся, что людям не понравится», — признаётся Дольф. К тому же на кого равняться, вживаясь в роль повелителя Грейскулла? Нарисованный персонаж из субботнего мультфильма едва ли мог стать достоверным ориентиром. Единственное, в чём актёр находил сходство с Хи-Мэном — собственная наивность, ранимость и некоторая инфантильность, присущая ему в ту пору.
Режиссёрское кресло занял Гэри Годдард, человек безусловно увлечённый, но без опыта руководства полнометражным фильмом. Лундгрен оказался в творческом вакууме. Годдард с головой ушёл в спецэффекты и контроль над бюджетом, оставляя актёра наедине с его сомнениями. «Я разговаривал с режиссёром, но он был занят бюджетом и спецэффектами. Я чувствовал себя одиноким и немного потерянным», — говорит Дольф. Особую головную боль доставлял акцент. Шведское произношение заставляло нервничать, и значительная часть диалогов позже переозвучивалась на студии при помощи автоматизированной замены диалогов (ADR). Впрочем, проблемы со звуком были вызваны не только произношением: на площадке постоянно тарахтели мощные генераторы, сводя на нет усилия звукооператоров.
Отдельной эпопеей стал костюм. Студия настаивала на максимальной открытости тела: чем больше мускулов, тем лучше для кассовых сборов. Лундгрен, успевший перенять у Сильвестра Сталлоне азы киноэстетики, напротив, хотел, чтобы доспехи подчёркивали фигуру, а не просто отсутствовали. Компромисс был найден, но, по сути, одежды на нём практически не было. И если в кадре герой излучал силу, то за кадром он отчаянно боролся с холодом. Съёмки проходили зимой на натуре, и единственным спасением от ледяного ветра становился вазелин, которым актёр густо натирался, чтобы удержать драгоценное тепло.
Стремление всё делать самому оборачивалось травмами и опасными ситуациями. Большинство трюков Лундгрен выполнял без дублёров. Во время одной из ключевых сцен — перестрелки — случилось то, что актёр до сих пор вспоминает с нервной усмешкой: «Мои волосы загорелись!». В суматохе боевых сцен, усыпанных пиротехникой, парик, призванный делать героя похожим на рисованного принца Адама, вспыхнул, добавив седых волос гримёрам и самому Дольфу.
Помощь пришла оттуда, откуда не ждали. На площадке появился Фрэнк Ланджелла — опытный театральный актёр, который с пугающей сосредоточенностью воплощал Скелетора, главного антагониста. Его лицо часами покрывали толстым слоем латекса, и Лундгрен до сих пор поражается, как коллеге удавалось передавать эмоции сквозь такую маску. Ланджелла стал для него негласным наставником, давая советы и помогая выстроить роль. Он же настоял на изменении грима: изначально полностью закрывавший голову шлем постепенно редуцировали, чтобы открыть лицо и мимику актёра, позволив Скелетору обрести почти демоническое обаяние. Более того, актёр переписал многие реплики своего персонажа и отказывался покидать проект, пока каждое слово не получало его полное одобрение.
Другой колоритной фигурой съёмок стал Билли Барти, сыгравший карлика-изобретателя Гвилдора. Барти представлял старую голливудскую школу: неунывающий весельчак, бесподобный рассказчик баек и, как дипломатично выражается Лундгрен, «большую часть времени находился в подпитии». По воспоминаниям очевидцев, от него всегда исходил характерный запах алкоголя, а в руке непременно теплилась какая-нибудь рюмочка.
Атмосфера на съёмочной площадке была напряжённой. Фильм задумывался как самый масштабный блокбастер своего времени, но реальность быстро внесла коррективы. Cannon Films экономила на всём, бюджет трещал по швам, а съёмочный график сжимался как шагреневая кожа. По словам Роберта Дункана Макнила, сыгравшего земного подростка Кевина, Лундгрен держался особняком. Он приезжал на площадку с личным грузовиком, в котором был оборудован мобильный тренажёрный зал. Перед каждым дублем актёр качался с гантелями, поддерживая пик физической формы и ощущая колоссальное давление: он понимал, что этот фильм может стать судьбоносным. В то время как другие члены группы в перерывах дурачились, Дольф оставался предельно серьёзен. Обычного товарищеского трепа не случалось — слишком велика была цена возможной неудачи.
Масштаб постановки порой выходил из-под контроля. В одной из сцен при появлении корабля Скелетора должен был прогреметь взрыв, имитирующий атаку. Пиротехники перестарались. Ударная волна оказалась такой силы, что выбила стёкла в домах по всей улице, где проходили съёмки. Тут же завыли сигнализации десятков автомобилей. Это был хаос, который едва ли забудут жители того района.
Премьера «Властелинов Вселенной» обернулась разочарованием. Фильм с треском провалился в прокате, не оправдав ни финансовых, ни художественных надежд. Но у этой истории оказался неожиданный, почти сказочный финал. За прошедшие десятилетия картина, некогда осмеянная критиками, превратилась в трогательный культ. Лундгрен объясняет этот феномен парадоксом: именно недостатки, наивная невинность и некоторая сумбурность сделали ленту такой любимой. «Возможно, из-за своих недостатков он стал любимым, милым и немного сумбурным фильмом. Он ассоциируется у людей с молодостью, и по мере того, как мы становимся старше и жизнь усложняется, приятно возвращаться к чему-то, что напоминает о простоте юности», — философски замечает актёр. Спустя годы Дольф Лундгрен всё же сросся с ролью Хи-Мэна: сочетание грубой силы воина и сострадания — это, как он считает, и есть его собственное отражение. Быть первым живым Хи-Мэном для целого поколения — теперь это звучит гордо, даже если на съёмках горели волосы, а тело спасал вазелин.