240 лет назад, 19 июня 1786 года, родился Федор Глинка. Его малая родина — село Сутоки Духовщинского уезда. Сегодня здесь, в бывшем родовом имении Глинок, на земле, впитавшей кровь множества войн, проживают, по данным 2007 года... три человека.
Адъютант Милорадовича
Он был воином, поэтом, богословом, героем наполеоновских войн, ближайшим соратником бесстрашного «солдатского генерала» Милорадовича. Своего отца-командира Глинка славил в «Авангардной песне»:
Здесь Милорадович
пред строем,
Над нами Бог, победа с ним;
Друзья, мы вихрем за героем
Вперед, умрем иль победим!
Наполеон, как известно, искусно создавал на ключевых направлениях атаки численное превосходство, действовал стремительно, во многом опережал противников, однако первые сражения 1812 года показали: русские не уступают Великой армии.
Войска Багратиона героически отразили атаки корпуса маршала Даву под Салтановкой, где яростно сражался корпус Раевского, а французы понесли потери почти вдвое больше, нежели русские. У Барклая отличился арьергард генерала Остермана-Толстого, задержавшего французов в боях при Островно. Это там, в тихом белорусском местечке, на вопрос «Что делать?», заданный нашими попавшими под обстрел французской артиллерии офицерами, граф Остерман-Толстой ответил: «Ничего. Стоять и умирать». И стояли. Не только умирали, но и противника истребляли, брали в плен. И тем не менее снова и снова приходилось отступать… Доходило до отчаяния: неужели молитвы, подвиги, отвага — все было зря?! Федор Глинка вспоминал: «Солдаты наши желали, просили боя! Подходя к Смоленску, они кричали: «Мы видим бороды наших отцов! Пора драться!»
Петер фон Гесс. «Сражение при Смоленске. 17 августа 1812 года»
Древний славный город стойко защищали сменившие воинов Раевского корпус Дохтурова и дивизия Коновницына, а также — ополченцы, набранные по всем городам губернии (их в Смоленске и Дорогобуже было более 10 тысяч). Но Барклай дал приказ к отступлению по Московской дороге. Сражавшиеся в Смоленске бойцы Дохтурова уже, по существу, не бились за разрушенный, объятый летней жарой и пламенем пожарищ город, а прикрывали отступление армии. Незадолго до сражения сюда свезли раненых из-под Могилева и Витебска. Их оставили в полыхавшем Смоленске. Страшная смерть нескольких тысяч раненых товарищей ужаснула армию.
Альбрехт Адам. «Битва за Смоленск», ок. 1820
Потом была великая битва при Бородино, которую Глинка замечательно описал в «Письмах русского офицера». А о доставшейся врагу Москве сложил удивительное, немеркнущее, запечатлевшее духовный образ нашей древней столицы стихотворение:
Город чудный, город древний,
Ты вместил в свои концы
И посады и деревни,
И палаты и дворцы!
Опоясан лентой пашен,
Весь пестреешь ты в садах;
Сколько храмов, сколько башен
На семи твоих холмах!..
…На твоих церквах старинных
Вырастают дерева;
Глаз не схватит улиц длинных...
Это матушка-Москва!
…Ты, как мученик, горела,
Белокаменная!
И река в тебе кипела
Бурнопламенная!
И под пеплом ты лежала
Полоненною,
И из пепла ты восстала
Неизменною!..
Иван Айвазовский. «Пожар Москвы 1812 года». 1851
В русской поэзии есть два великих стихотворения под названием «Москва». Второе («Ехал я под Берлином / в сорок пятом году…») написал Твардовский, и в нем ощущается тот же хмель Победы, который опьянял Глинку на пути из Тарутина в Париж в 1812–1814-м…
Французская столица не особо очаровала, тоска по Родине оказалась сильнее. Еще один стихотворный шедевр Федора Николаевича — «Сон русского на чужбине», где автор воспевает родные картины, от которых щемит сердце:
И мчится тройка удалая
В Казань дорогой столбовой,
И колокольчик — дар Валдая —
Гудит, качаясь под дугой…
Младой ямщик бежит с полночи:
Ему сгрустнулося в тиши,
И он запел про ясны очи,
Про очи девицы-души…
Максим Воробьев. «Вид Московского Кремля со стороны Устьинского моста»
Декабрист без декабря
Сразу по возвращении из победного похода на Париж он стал одним из основателей Союза спасения. Потом вместе с друзьями-офицерами основал Союз благоденствия, объединивший сотни мятежных умов. Они стремились «готовить себя к гражданской службе на пользу Отечеству», уповали на народное просвещение, занимались благотворительностью. Когда Александру I подали донос на поэта-офицера, император изрек: «Мне описали Глинку человеком опасным, но передайте ему, что он может оставаться спокоен».
Участия в декабрьском восстании Федор Николаевич не принимал. В дни подготовки мятежа они не раз беседовали с Милорадовичем. По одной из версий, Глинка был его шпионом в тайных обществах, но вряд ли это соответствует исторической правде. Воин-поэт был честней и проще столь «хитроумных» комбинаций.
Вместе с Милорадовичем они надеялись на воцарение великого князя Константина Павловича, не ведая о его давнем отречении. После смертельного ранения на Сенатской площади генерал-губернатор тихо умирал в квартире ротмистра Конногвардейского полка Игнатьева, на руках верного Глинки.
Портрет Михаила Андреевича Милорадовича работы Джорджа Доу
Федор Николаевич попал под следствие, был арестован и подвергнут допросу. Рассказывал о своей деятельности в Союзе спасения. Выяснилось, что к восстанию он отношения не имел. По легенде, Николай I сказал ему в личном разговоре: «Глинка! Ты совершенно чист, но тебе надо еще больше очиститься».
Его служба продолжилась вдали от столиц, в Карелии. Под северным небом поэт вдохновенно сочинял и по-прежнему мечтал о просвещенной монархии на христианских основах. Переписывался с Пушкиным, посещал святые места. После отставки в 1835 году поселился в Москве, а в 1850-е, уже в преклонном возрасте, переехал в Петербург. Позже, уже в муфасаиловы годы, поселился в Твери, где создал благотворительное общество «доброхотной копейки». Последнее содержало бесплатную столовую для неимущих. Этот чрезвычайно деятельный человек не терпел праздности, не пускал в свое сердце равнодушия. Устраивал литературные и библейские собрания, привечал молодых литераторов, поддерживал исследования наполеоновских войн.
«Ф.Н. Глинка, маленький, сухонький старичок», — писал о нем мемуарист. Но сколько силы и «гордого терпения» было в этом старичке.
В трагическое время Крымской войны вновь на всю Россию прозвучали его стихи:
Ура!.. На трех ударим разом,
Недаром же трехгранный штык.
«Ура!» — отгрянет над Кавказом,
В Европу грянет тот же клик!..
И двадцать шло на нас народов,
Но Русь управилась с гостьми:
Их кровь замыла след походов;
Поля белелись их костьми.
Тогда спасали мы родную
Страну и честь, и Царский трон;
Тогда о нашу грудь стальную
Расшибся сам Наполеон!..
Увы, внуки не сумели повторить триумф 1812 года.
Литературный долгожитель
Федор Глинка пытался воплотить в своем творчестве евангельский идеал. В его духовной поэзии есть подлинные прозрения. Его офицерские мемуары — бесценное свидетельство об армии времен Кутузова и Милорадовича.
Иван Подключников. Портрет Федора Николаевича Глинки, 1874
Повествуя о непобедимом воинском поколении, Федор Николаевич отметил не только удаль и стойкость русского воина той поры — особо выделил офицера думающего, даже мечтательного. Глинка был просветителем, писал и для аристократов, и для простого народа. Повести «Зиновий Богдан Хмельницкий», «Лука да Марья» увлекали не только элитарных книгочеев. В начале ХIХ века нужно было бороться за массового читателя, чтобы не ушел он к «Блюхеру и милорду глупому». Понятно, что прусский фельдмаршал Блюхер — великий полководец, но России необходимы русские герои.
Глинка прожил почти вековую жизнь. В классической литературе он — главный долгожитель, куда там старику Державину или Вяземскому! Этот современник дедушки Крылова умер — в возрасте 93 лет, — когда Алеша Пешков уже «в людях» подвизался.
Вспоминая об этом честном воине, поэте, гражданине, мы отдаем дань памяти всему великому поколению тех, кто, по словам императорского манифеста 1812 года, «не щадя ни имуществ своих, ни жизни, составили единую душу, душу вместе мужественную и благочестивую... пылающую любовь к Отечеству, колико любовью к Богу».