Предыдущая глава:
Рассвет четвертого дня после кровавого боя выдался таким чистым и резким, что сам воздух казался высеченным из прозрачного льда. Мороз окреп, сковав ущелье звенящей, неподвижной стужей, от которой дыхание людей мгновенно превращалось в плотные белые облака, оседавшие инеем на меховых воротниках. Великие погребальные костры, три дня бушевавшие в низине Серой Зоны, наконец утихли. На их месте лежали огромные, парящие круги серой золы, усыпанные крупными углями, которые все еще слабо, багрово светились под слоем пепла. Ветер унес тяжелую гарь в дальние распадки Хребта, оставив лишь тонкий, горьковатый запах горелой хвои, и над горами открылось высокое, бледно-серое небо.
Пятьсот воинов Рати стояли огромным, плотным полукругом у самой границы оазиса, там, где ледяная крупа Серой Зоны сменялась сырым, влажным камнем устья. Здесь были загонщики Могара, хмурые, израненные охотники Грока и люди Синих Ручьев. Все они были черны от сажи и копоти, их шкуры и рукавицы пропитались дымом, а лица покрывали темные, въевшиеся полосы угольной золы. Они стояли неподвижно, уперев тяжелые копья и обухи топоров в замерзший наст. Никто не разговаривал, никто не переминался с ноги на ногу. Все взгляды были прикованы к парящей теплой завесе оазиса. Чуть впереди, у самого края обрыва, замерли Кай, Хорм, Тор и Лод и все молодое племя. Напряжение, висевшее над низиной, казалось осязаемым, как лед. Вдруг из глубины оазиса на обледенелый, багровый наст тихо вышла Ингрид. На ней была накинута рыжая лисья накидка со свежим, аккуратным швом из сухожилий на плече. На ее узком кожаном поясе не было ножа, в руках она не держала лука — ее бледные пальцы были свободны, лишь слегка придерживая края меха на груди. Длинные, густые волосы, черные как смола, струились по ее плечам, колыхаясь на холодном ветру, а угольно-черные глаза — глубокие, спокойные и полные невыразимой скорби — смотрели прямо перед собой. Ульф шел на полшага позади нее. Его широкий топор висел в кожаной петле на бедре, а могучие плечи были напряжены, но он держался чуть в стороне, уступая ей дорогу и давая понять всем стоящим, что идет только она.
Для пятисот воинов, застывших в низине, появление Ингрид стало безмолвным, ошеломляющим событием. Женщины, которых они знали в своих далеких, промерзших чумах, были согнуты тяжелым бытом, вечным холодом и побоями. У них были обветренные, темные лица с потрескавшейся от ветра кожей, мозолистые руки и потухшие, полные страха или глухой покорности глаза. Ингрид же казалась существом из другого, чистого мира. Ее кожа была бледной, гладкой, сохранившей девичью свежесть, а осанка — прямой и легкой, лишенной надменности вождей, но полной нерушимого, спокойного достоинства. Лишь чуть заметная хромота на левое колено, не портила, а как то выделяло её особый чистый образ. На ее шее тускло поблескивала тонкая Солнечная Нить, а в смоляных волосах сияла заколка из белой кости и крупного Солнечного Камня, которую Ульф выточил для нее у очага. Когда она сделала очередной шаг, бледное зимнее солнце наконец пробилось сквозь дымку ущелья и упало прямо на нее. Камни на ее шее и в черных волосах мгновенно поймали этот скупой луч, вспыхнув изнутри теплым, густым медовым светом. На фоне угольно-черных прядей и бледной кожи этот золотисто-медовый отсвет казался живым углем, каплей настоящего солнца, сошедшей к ним в этот ледяной, пахнущий гарью ад. Это теплое сияние заставило мужчин затаить дыхание. По рядам Рати, как шелест сухой травы под снегом, пробежал тихий, едва слышный шепот. Один из молодых воинов Кара, не сводя глаз с Ингрид, несмело толкнул локтем соседа:
— Смотри... Совсем молодая. Девка же еще совсем. И это — Великая Матерь, ради которой Грок под копья Хурда шел? В ней же силы нет топор поднять.
Пожилой, битый жизнью лесной загонщик хмуро покосился на него и осадил сквозь зубы:
— Тише ты, щенок. Гора не зимы считает, а то, как мы голос Ее слышим. У каждого из нас в груди этот голос звенел, да мы свои уши кровью залили. А она — услышала. Потому звери ей в ноги ложатся. Теперь ее слушать будем.
Молодой охотник притих, втянув голову в плечи. Шепот мгновенно заглох, уступив место такой звенящей, плотной тишине, что слышно было, как потрескивают остывающие угли под серым пеплом кострищ. Воины Рати невольно выпрямляли спины, убирая с лиц привычную звериную наглость.
Ингрид медленно поднялась на плоский базальтовый валун, выступающий из снега перед самой толпой. Ледяной ветер Хребта сразу бросил ей в лицо горсть колючей ледяной пыли, заставив черные волосы взметнуться, но она даже не вздрогнула. Ее угольно-черные глаза медленно прошлись по рядам стоявших перед ней мужчин. Она видела Могара, видела израненного Грока, видела Кая, стоявшего впереди своего маленького племени. Все они ждали. Девушка молчала недолго, глядя на ровные ряды мужчин. Пятьсот закопченных, суровых лиц замерли перед ней, ловя каждое движение её ресниц. Мелкая ледяная пыль, поднятая ветром с обледенелых круч, кружилась в воздухе, оседая на ее черных, как смола, волосах, но костяная заколка с Солнечным камнем и нить на шее продолжали ровно, медово светиться в неярких лучах зимнего солнца. Этот теплый, чистый свет казался чудом посреди серого базальтового ущелья, пахнущего гарью и остывающей смертью. Она медленно опустила свои бледные, безоружные руки. Когда она заговорила, ее голос — негромкий, но удивительно чистый и певучий — легко полетел над притихшей низиной, отчетливо доносясь до самых дальних рядов, где стояли воины Синих Ручьев.
— У меня, обычной женщины Ура-Ала, нет слов для суровых воинов и загонщиков, — громко начала Ингрид. — Вы привыкли слушать приказы вождей, звон тяжелого железа и крики набегов в ночной темноте. Я не умею держать тяжелый топор, не знаю, как вести сотни мужчин на бой, и у меня нет для вас какого-то нового слова, написанного на кости. Но сегодня будет говорить сама Гора. И Ей есть что сказать нам всем, если мы решимся Ее услышать.
Она сделала короткий вдох, и ее угольно-черные глаза скользнули по огромным, парящим кругам золы у подножия скал, где догорали последние погребальные костры.
— Вы три дня рубили сухие лиственницы, таскали мертвые тела и жгли их, чтобы очистить этот наст. Ваши лица черны от сажи, ваши шкуры пахнут гарью, а спины ноют от непосильного труда. Вы сами видели эту страшную цену. Цену старого закона, по которому наши деды и отцы жили веками. Вы думали, что Гора — это холодный, жестокий великан, требующий вашей крови и вечного страха перед соседом. Вы думали, что выжить на Хребте может только хищник, который успеет ударить первым и забрать чужую добычу. Но вы пришли сюда, проделав этот страшный путь через буран, потому что в глубине своей души вы давно поняли: эта старая тропа ведет только к смерти. По ней больше нельзя ходить. И вы стоите здесь, уперев копья в лед, и ждете, что я укажу вам новую дорогу.
Ингрид перевела взгляд на Могара. Великан стоял, опустив голову, его широкие плечи мелко подрагивали, а закопченные пальцы крепко сжимали топорище.
— Вы спрашиваете в своем сердце: как нам жить по-новому, если наши руки умеют только убивать, а кругом вечный холод и голод? Вы боитесь, что без топора в руке вы умрете в своих чумах при первой же метели. Но Гора никогда не требовала от вас слабости. Она дала мужчине крепкие плечи и сильные руки не для того, чтобы он резал соплеменников, как диких оленей в загоне. Сила дана вам, чтобы беречь. Чтобы защищать свой очаг, свою женщину, ребенка и того, кто слабее вас. И Гора говорит с каждым из вас. Всегда говорила. Только вы разучились Ее слышать.
Она сделала шаг вперед, к самому краю валуна, и ветер взметнул ее длинные черные пряди, заставив медовый камень вспыхнуть ярче.
— Гору нужно слушать не ушами, которые забиты криками битвы. Она говорит тишиной в вашей собственной груди. Вспомните... У каждого из вас в жизни был такой миг. Когда вы держали нож над поверженным врагом, или когда хотели забрать последний кусок жира у голодного соседа. В этот самый миг глубоко внутри вас, в самой груди, звенело тонкое, едва слышное слово. Оно тянуло назад, оно тихо шептало: «Остановись. Помоги. Не бери чужого». Это не был страх перед сильным. Это сама Гора касалась вашего сердца, пытаясь уберечь от зла. Но вы заглушали этот шепот злобой, криками и вечным страхом умереть с голоду. Вы думали, что Гора жестока.
Ингрид на секунду замолчала, и в этой тишине слышно было лишь, как шуршит ледяная крупа, ударяясь о скалы.
— Вы привыкли резать оленей у Каменных Столов, мазать скалы жиром и нести богатые дары, чтобы откупиться от Ее гнева. Но Горе не нужны ваши дары. Ей не нужна кровь ваших братьев. Она сама сотворила каждого оленя на Хребте, Она сама прячет в своих недрах тяжелое железо и стелет мягкие шкуры. Ей нечего у вас забирать. Но когда земля содрогается под вашими ногами, когда с грохотом рушатся ледяные кручи и сходят лавины — это не гнев Горы. Это Она вздыхает. Ей тяжело, люди. Ей невыносимо трудно нести на своих каменных плечах всю ту ненависть, ложь и кровь, которую вы каждый день проливаете на Ее склонах. Земля стонет под вашей злобой.
Пятьсот загонщиков стояли, опустив головы. На лицах многих мужчин сквозь копоть и сажу проступали глубокие, влажные борозды от слез, которые они больше не пытались скрывать. Старый закон силы, казавшийся им единственной правдой выживания, рушился под этим красивым певучим голосом черноволосой женщины.
— Горе нужно только одно от вас — ваша правда, — продолжала Ингрид, и ее голос стал мягким, согревающим, как тепло оазиса. — Перестаньте лгать самим себе, что топор — ваше единственное спасение. Перестаньте лгать Ей, обещая мир, пока за вашей спиной зажат нож. Будьте честны. Когда вы проснетесь завтра в своих чумах, не хватайтесь сразу за оружие. Опустите руки. Выйдите на мороз, закройте глаза и послушайте тишину снега. Уберите из головы страх перед соседом. Спросите свое сердце: «Что я могу сберечь сегодня?» И то слово, что родится в ответ — это и будет воля Горы. Идите за этим чувством.
Ингрид тепло улыбнулась, и этот свет преобразил ее лицо, сделав его удивительно прекрасным.
— И не бойтесь, что вы замерзнете без злобы. Гора всегда отвечает тем, кто Ее слышит. Она ответит вам не легкой добычей, а тем, что из ваших душ уйдет вечный страх. Ветер перед вашими нартами станет мягче, а зверь сам выйдет под ваше копье, когда вашим детям действительно будет грозить голод. Ваши очаги перестанут пахнуть кровью, и Гора сама откроет перед вами такие тропы, о которых вы даже не догадывались. Она поведет вас туда, где больше нет врагов. Я знаю это, потому что я так живу. Возвращайтесь в свои долины, мужчины. Но возвращайтесь другими. Начните топтать эту новую тропу правды. И тогда наш холодный Ура-Ал наконец согреется.
Пятьсот воинов Рати продолжали стоять, низко склонив головы перед валуном. Наступила такая глубокая, звенящая тишина, что казалось, сам Хребет затих, вслушиваясь в отголоски ее слов. Могар медленно поднял свою голову, его широкая грудь тяжело вздымалась. Он молча прижал кулак к сердцу, глядя на нее своими очистившимися от копоти глазами, и этот его жест был красноречивее любых клятв. Новый Закон был принят, и теперь суровые воины Ура-Ала знали, как ходить по этой новой, трудной тропе. Слово, сказанное простой, но сильной внутри девушкой, проникало в сердца и умы суровых войнов их холодного мира. Так началась история Ингрид - Великой Матери Ура-Ала.
От автора. Дорогие мои читатели. Вот мы и подошли к концу моей саги. Как я и обещал, следующая последняя глава третьей книги об Ингрид, посвящена ее тайне. Что же прячется за ее образом?
Последняя 24 глава "Тайна Ингрид" по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.