Несколько штрихов к портрету
Мы подъезжали к Грозному ночью, и я, любопытствуя, прилипла носом к окну. Там сияли огни большого города, чего отродясь не замечалось по ночам в том маленьком северном городке на Волге, где я жила до сих пор – хорошо, если один фонарь горел на всю улицу. Ночной Грозный поразил воображение тринадцатилетней девочки из глухой русской провинции так, словно это был залитый огнями Париж. Но тут же и тревога: вдали в темное небо взвивались, медленно отрываясь от земли, огромные языки пламени и растекались над горизонтом зловещими багрово-лиловыми пятнами. Что это? Пожары такие? Мне объяснили, что это горят факела на газовых скважинах, и в этом нет ничего страшного. Это всегда так, потому что здесь ведется добыча и переработка нефти и газа. Потом, много лет спустя, мне доведется бывать вблизи и таких газовых факелов, и на аварийных, пылающих высокими кострами буровых скважинах. Но та первая тревога при виде багровых всполохов над еще незнакомым городом останется навсегда.
…Все было интересно – новые звуки, краски, запахи. И хотя еще стелилась мягкая теплая ночь, можно было рассмотреть и маленький выбеленный домик с застекленной верандой, и увитый виноградом двор. Мы быстро заснули под веселую перекличку цикад.
Утро тоже было веселым. Открыв глаза, я услышала необычную, переливающуюся восточными интонациями музыку. Кто-то виртуозно играл на совершенно незнакомом мне инструменте. Выбежала на улицу – взглянуть на раннего музыканта, но там, под виноградом, крышей нависающим над двором, никого не было.
-Что ты ищешь?- спросила сестра.
-Да хотела посмотреть, кто это играет.
Сестра засмеялась и отдернула занавеску: там, на подоконнике, стоял маленький радиоприемник. Оттуда и доносилась музыка, такая живая, как будто играли рядом.
-Это чеченская мелодия, - объяснила сестра. Она жила в Грозном уже несколько лет и все здесь знала. - А играют на национальном чеченском инструменте – дечиг-пондаре.
-А кто это- чеченцы?- спросила я, потому что понятия не имела о здешнем народе.
-Это местное население. Да ты сама их сейчас увидишь…Они от нас отличаются. А ты что, Лермонтова вообще не читала?
Я, конечно, читала, помню и это: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал…». Но я вовсе не задумывалась, кто этот «чечен» и почему он злой. Важнее было понять, как он умудряется точить свой кинжал, ползя на крутой и скользкий, как мне казалось, берег. И вообще, почему он не поточил кинжал еще дома.
Днем сестра повела меня знакомить с городом и сказала, что если я увижу женщину в платке, а мужчину в любом головном уборе – кепке, тюбетейке или папахе – это и есть чеченцы. Вот такой внешний отличительный признак она назвала…
Я вертела головой, разглядывая все вокруг, и, заметив кого-нибудь с покрытой головой, с провинциальной непосредственностью вопрошала: «Это чеченка? А это чеченец?»
-Да не ори ты так, тут тебе не деревня,- урезонивала меня сестра. Я переходила на тихий тон, а потом, забывшись, снова жизнерадостно вскрикивала: «Это чеченка?…»
Попадались женщины в платках и мужчины в тюбетейках и кепках. А вот в папахе я еще никого не видела. Было интересно: как это – в папахе? Как в фильме «Свинарка и пастух»? Папаху я видела только в кино, считала, что она уже давно стала принадлежностью сценического костюма, и не представляла, как ее можно носить в повседневной жизни.
К полудню наступила ужасающая жара, какой я и вообразить не могла. У нас на Волге в тот год лед стоял так долго, что его даже пришлось взрывать, чтобы открыть навигацию. Мы, детдомовская детвора, примостившись на проталине, с восторгом следили за высоченными столбами ледяного крошева, взмывающими вверх посреди реки. И сейчас, в конце июля, когда я оттуда уезжала, короткое и дождливое лето уже приметно скатывалось в осень. Тут же - настоящее пекло. Я чувствовала себя так, словно оказалась у доменной печи без защитного костюма, лицо покраснело, будто на уроке физкультуры после хорошей пробежки. Хотелось домой, в тень.
-Вот сейчас сходим на площадь Ленина и пойдем домой,- пообещала сестра.
Площадь Ленина мне очень понравилась. И большой книжный магазин на углу, где сразу же захотелось купить «Дон Кихота» с великолепными графическими иллюстрациями. И небольшое, но очень уютное здание, исполненное в восточном стиле, которое оказалось обкомом партии… И розы… Ах, какие крупные, свежие, несмотря на жарищу, розы красовались на клумбах около памятника и в прилегающем скверике! Таких роз я еще никогда не видела.
А около этого скверика, в группе людей, что-то оживленно и весело обсуждающих, стоял мужчина… в папахе. Он был необыкновенен, сразу притягивал к себе взгляд. Это было солнце в окружении планет. Ослепительно белый европейский костюм не противоречил, а, наоборот, до странности естественно сочетался с национальным элементом в одежде – папахой. Человек буквально искрился любовью к жизни, излучал какую-то жизнерадостную уверенность в себе и окружающем мире, его движения были точными и выразительными. Он был высокий, тонкий, как стрела, подтянутый и свежий, несмотря на палящий зной, полный костюм и папаху.
-Смотри, чеченец! - воскликнула я, дернув сестру. В том, что это чеченец, не было никакого сомнения. Каждый бы, только взглянув на него, об этом догадался - не только по папахе и характерному орлиному носу, но и по особой стати, горделивой осанке, манере смотреть и смеяться, двигаться. Все в нем как-то соответствовало… чеченистости. Это был с головы до пят истинный сын здешней земли.
-Да,- ответила сестра,- это самый известный чеченец – Махмуд Эсамбаев.
Вот так начался первый день моей жизни в Грозном в июле 1963 года – с национальной мелодии в исполнении Валида Дагаева и со случайной встречи с великим танцором. Впечатления того дня и определили мое восприятие Чечни и истинных чеченцев: они такие, каким предстал тогда передо мной Махмуд Эсамбаев – жизнерадостные, с чувством юмора, всегда подтянутые и гладко выбритые, элегантные, пластичные, уверенные в себе, знающие свое место в жизни. Позже воплощенной совестью Чечни стал для меня другой известный чеченец, тоже в европейском костюме, гармонично сочетающемся с папахой – Абузар Айдамиров. Но это уже другая история.
Потом, работая в газете, я не раз видела Махмуда на всевозможных мероприятиях, однако личным знакомством с ним похвастаться не могу – не довелось. Но мой большой друг, художник Александр Сафронов был с Махмудом накоротке. Они не считались близкими друзьями, тем не менее, вращаясь в кругу творческой интеллигенции Грозного, хорошо знали и понимали друг друга, как понимают люди одной породы. В них было много схожего и во внешности, и в характере. Сафронов также был высок, строен, с таким же голым черепом, прикрытым, правда, не папахой, а элегантной шляпой. Талантливые каждый в своей области, они обладали независимым нравом, а чувство юмора часто переходило в иронию и сарказм. Судьба Сафронова сложилась тяжело, он не приобрел громкой известности, а все его произведения погибли во время войны. О нем осталось практически единственное свидетельство – скупая строчка в Большой Советской Энциклопедии, в разделе «Чечено-Ингушская АССР». При жизни же его травили и менее одаренные коллеги-завистники, и не встречающие с его стороны привычного для них подобострастия партийные боссы. Его хотели сломать. С ним пытались расправиться разными способами. Однажды спровоцировали на драку и упекли в тюрьму – «за хулиганство». Бывший председатель правления местного отделения Союза художников, талантливый скульптор теперь стал зэком. Друзья кинулись спасать его, старались доказать его невиновность. Ничего не получалось, в республике, как говорится, все было схвачено, за все заплачено. Тогда один из друзей поехал в Москву, встретился с Махмудом Эсамбаевым и рассказал о случившемся. Махмуд возмутился: «Как, Саша в тюрьме?!» И тут же включил все свои могучие рычаги. Верховный Суд РСФСР быстро освободил Сафронова как незаслуженно обвиненного. Художник до конца жизни вспоминал те три месяца, которые ему довелось провести в тюрьме, и всегда с горькой иронией подчеркивал, что его художнический талант по-настоящему только там и оценили, даже мастерскую предоставили и особый режим. И еще он обязательно говорил, что освободил его Махмуд Эсамбаев.
…Как-то художник, узнав, что Махмуд в Грозном, попросил меня зайти в филармонию, передать ему записку. Это не составляло труда, так как редакция «Грозненского рабочего» в те годы находилась на улице Ленина, в двух шагах от филармонии. Зал был пуст, а на сцене репетировал Махмуд. Я удивилась: тело его блестело от пота, но он не прекращал своего занятия. «Репетирует почти шесть часов, без перерыва. И так – каждый день», - сказал проводивший меня сотрудник филармонии. Я поспешила отдать записку и быстро ушла: было ощущение, что помешала чему-то сокровенному.
Журналисты любили называть Махмуда баловнем судьбы, которому удача сама идет в руки. Но я, вспоминая старую грозненскую филармонию, Махмуда – босого, в каких-то рабочих штанишках, с блестящим от пота голым торсом и лысой головой, уже шесть часов не сходящего со сцены, - скажу так: за свою удачу он платил тяжелым трудом. И за талант, данный Богом, - колоссальной осознанной ответственностью.
Лет, наверное, двадцать прошло. В 1999 году в Москве, на одном из концертов, организованных деятелем культуры и искусства Мусой Гешаевым для чеченской диаспоры, наши места с великим танцором оказались поблизости. Его все приветствовали, знакомые старались засвидетельствовать ему свое почтение. Он едва успевал отвечать, но, я заметила, отвечал обязательно. И это не была простая дань вежливости – чувствовалось, что он знает и помнит этих людей. Сидящая рядом со мной известная в Чечне общественница по-свойски заговорила с ним. Беседуя с ней как с давней знакомой, он невольно взглядывал и на меня, а потом вдруг сказал: «Я вас где-то видел, ваше лицо мне знакомо». Конечно, Махмуд не мог меня помнить. Полагаю, он просто хотел оделить своим вниманием и русскую, пришедшую на концерт чеченских артистов, чтобы не чувствовала себя не в своей тарелке, да и вайнахская молодежь чтобы не смотрела косо – война все же идет, люди обозлены, мало ли что. А внимание со стороны Махмуда само по себе уже как бы защитная броня. Я сказала, что нет, мы никогда не общались, но вот один общий знакомый у нас был – Сафронов. Он как-то встрепенулся при этом имени, с большой теплотой заговорил о художнике, вздохнул, сожалея: «Рано ушел Саша…»
Через год и Махмуда не стало. Прошла жизнь. Махмуд ушел столь преждевременно потому, мне кажется, что душа его не вынесла всего того, что случилось с его народом, с Россией. Ведь он никогда не отделял себя от страны. Будучи причастным к деятельности высших эшелонов политической власти Советского Союза как депутат Верховного Совета, являясь всемирно признанным танцором, он, однако же, всегда ощущал себя россиянином. Именно так – «Не русский я, но россиянин» - цитируя своего героя, назвала очерк о Махмуде в «Грозненском рабочем» журналист Людмила Калита. Он не отступил от этой формулы даже тогда, когда страна, предать которую он и в мыслях не допускал, несмотря на усилия многочисленных искусителей во время зарубежных турне, обрушилась войной на его многострадальный народ. С первыми бомбежками Грозного величайшая трагедия его народа стала для него двойной трагедией – как для чеченца и как для россиянина.
***
…14 марта 1995 года в Москве по инициативе заместителя председателя Совета Федерации Рамазана Абдулатипова проходила конференция «Мирная инициатива на Кавказе» с целью «найти выход из тяжелейшей ситуации, в которой оказалась сегодня Россия, помочь общественности быть услышанной, помочь чеченскому народу, народам России выйти из этой трагедии…»
Среди участников конференции был и член Общественного совета по урегулированию чеченского кризиса при правительстве РФ Махмуд Эсамбаев. Я сидела довольно далеко от него, диктофонная запись его выступления местами некачественная, поэтому привожу здесь лишь отдельные фрагменты. Махмуд говорил: «…Обидно, что не все понимают простую истину: любой народ – неважно, маленький он или большой - это народ. И в любом народе есть великие люди. …Я, как та пчела, которая летает по всем цветам мира, надеюсь, обогащая национальное и мировое искусство, а сегодня мне негде ночевать в Грозном. Я 55 лет танцую по всему миру, представляя Советский Союз. «Эсамбаев был жемчужиной советского искусства», - вот так оценивался мой талант. Но сегодня мой дом в Грозном разбит. Мне обидно, что сегодня, не беря во внимание Конституцию, взялись за маленькую Чечню. Разве у нас нет никаких прав? Это же очень небольшая республика. Да там и рыбу ловить негде. Трое станут ловить, четвертому встать негде…
Что происходит в Чечне?! Свои убивают своих. Дай мне сейчас оружие – не смогу стрелять. Потому что не знаю, в кого и куда стрелять в Грозном: и там россияне, и здесь россияне.
Я давно и хорошо знаю президента России, в хорошей дружбе мы были. Я ему говорил: «Борис Николаевич, не делайте войну. Кто бы ни был президентом Чечни, пригласите его, поговорите с ним».
Я говорил с Дудаевым: «Джохар, почему мы хотим отделиться от России?» Он мне ответил: «Махмуд, со мной не хотят считаться, и я не буду считаться, мы не отделяемся, мы – россияне, я – российский генерал». … Надо бы посчитаться с ним, если бы его пригласили, не было бы этой войны сегодня. Когда на мышь наступает слон, она кусает этого слона.
…Что мы сделали со страной? Пока КГБ наш спал, чесался, а ЦРУ никогда не спит. Они что сделали? Они разбили нам страну… Они давали мне белый пароход, остров и конезавод. И открытый счет в Швейцарском банке. Я не остался. И не остался бы сейчас, потому что я сын своей Родины. А моя Родина – от края и до края.
…Мы теряем силу нашей страны. Армию теряем. Мы миллиарды тратим на убийство своих людей… Нас никто не боится. Раньше перед нами шапки снимали, а сейчас я приехал в Америку сниматься - на шапку смотрели, а на меня, как на гражданина России, не смотрели. Мы должны сейчас думать о великой нашей стране и немедленно прекратить войну. Дети, женщины, старики гибнут в этой войне. Не о Дудаеве речь идет, там уже идет война народная...»
Запись еще одного выступления Махмуда на публичном мероприятии по Чечне сохранилась в моих бумагах. Он говорил: «…У нас в России с самого начала, с 91-го года, самой властью попираются законы. Конституцию топчут. На крошечную Чечню накинулись, не беря во внимание Конституцию. Потом сказали, что это была ошибка и позор России. Кто ответил за этот позор? Никто. Натравили одних россиян на других, заставили стрелять друг в друга, и никто не отвечает. У нас вообще никто ни за что не отвечает. …На Чечню набросились. Надо с бандитами воевать, которых сами же породили, с которыми заигрывали. Сейчас опять страдает ни в чем не повинный народ, который хочет только одного – спокойно жить, растить детей. …Перед нашей страной раньше снимали шапки, а теперь и разговаривать не хотят. Теперь мы стоим перед Западом с протянутой рукой. До чего мы дошли? …Я народный артист СССР. Раньше никогда себя не рекламировал, а теперь я везде говорю, что я – народный артист СССР. Я не признаю никаких СНГ. Раньше я не надевал звезду Героя Социалистического Труда, а теперь я ее не снимаю и ношу как звезду Героя Советского Союза. …Я всю жизнь был россиянином, им и останусь, хочет этого кто или нет. Верю, что пройдя через сегодняшние испытания, народы опять соберутся вместе, скажут: хватит жить отдельно. Я имел звание артиста восьми республик. Теперь что, я артист восьми государств, каждое из которых можно объехать за два часа? …Я был потрясен, когда три бычка собрались в Беловежской пуще и развалили великую страну на отдельные княжества. От этого весь народ страдает. Надо было быть врагами, чтобы уничтожить такую страну…»
…Фотографии последних лет жизни Махмуда Эсамбаева показывают: он действительно не снимал звезду Героя Социалистического Труда. И ушел из жизни поистине героем Советского Союза – страны, имя и честь которой с достоинством представлял во всем мире.
***
… Однажды, где-то в середине 90-х годов, «желтый» еженедельник поместил на первой полосе серию фотографий сомнительного толка: Махмуд в малиновом пиджаке в танце с какой-то полуобнаженной девицей. Знакомая чеченская журналистка покачала головой: зачем Махмуд допустил такие снимки, его это принижает. Публикация и правда как-то не вязалась с привычным образом. Я подумала и ответила: «Знаешь, это же несерьезно. Это всего-навсего шутка гения. Да и возраст позволяет Махмуду немного расслабиться и поозорничать. Вот увидишь, со временем никакой шелухи, никаких сплетен не останется, а только бриллиант этого таланта в его первозданной чистоте. Разве имеет сейчас значение, что, например, Пушкин был порядочный бабник, а Лермонтов – невыносимо желчный? Прекрасные стихи остались. Вот что главное. И вообще, может, это его пародия на "новых русских" - любителей красных пиджаков».
Сегодня все говорят о Махмуде как о великом артисте, непревзойденном танцоре своего времени. Если и была шелуха, то она где-то с годами рассеялась, растворилась без следа. А он как был, так и остался – чародеем танца, единственным и неповторимым в своем роде.
Что касается меня, то я по-прежнему вижу его глазами тринадцатилетней девочки: окруженный друзьями, он стоит на центральной площади Грозного, на фоне цветущих роз, в ослепительно белом костюме и папахе и смеется – человек, воплотивший лучшие черты своего народа.