90 лет назад, 18 июня 1936 года, ушёл из жизни Максим Горький — одна из ключевых фигур русской литературы конца XIX — первой половины XX вв. О том, какие отношения связывали Горького, Китай и разведчика уссурийских дебрей Владимира Арсеньева, специально для ИА PrimaMedia рассказывает Василий Авченко.
Мятеж ихэтуаней 1900 года: "Эх, зачем я не китаец!"
Дальневосточными делами Горький интересовался смолоду. В 1900 году Россия в составе альянса восьми держав приняла участие в подавлении ихэтуаньского (в европейской терминологии — "боксёрского") восстания в Китае. Горький тогда был молодым, но уже известным писателем. Он критиковал самодержавие, посещал марксистские кружки и к шагам Николая II, наращивавшего присутствие России в Китае и Корее (проект "Желтороссия"), относился скептически. Тем не менее писатель жаждал оказаться в центре событий.
В июле 1900 года Горький звал в Китай Чехова: "Мне ужасно хочется попасть туда, и я думаю предложить себя кому-нибудь в корреспонденты. Жена не очень охотно отпускает меня одного, но говорит, что была бы совершенно спокойна за меня, если б и Вы ехали. Едемте, дорогой Антон Павлович! Там — интересно, здесь серо".
Чехов отвечал из Ялты: "А пьеса? Как же пьеса? Вы кончили, стало быть? Как бы ни было, в Китай ехать уже поздно, так как, по-видимому, война приходит к концу. Да и поехать туда я могу только врачом. Военным врачом. Если война затянется, то поеду, а пока вот сижу и пишу помаленьку". Впоследствии Чехов думал о том, чтобы поехать на Русско-японскую войну — опять-таки врачом, но и эта поездка не состоялась: летом 1904 года писатель умер.
В августе 1900 года Горький писал своему близкому знакомому — ялтинскому врачу Леониду Средину: "Что я в Китай не поехал — Вы думаете это хорошо? Это дико и скверно. Вы думаете Китай — пустяки? Хе-хе! Поживите-ка ещё лет сто, так увидите, какая штука Китай…" Из сентябрьского письма тому же Средину: "Если только объявят настоящую войну — я еду. Обязательно! Я этой войне придаю огромное значение. Меня бы нисколько не удивило, если бы она затянулась лет на 30 и завершилась общей трёпкой всей Европе. Эх, зачем я не китаец! Я бы Вам показал цивилизацию! Я бы общипал с Вас культуру-то!" Боевые действия в Китае быстро завершились, Горький туда так и не попал. Но в красной КНР, учреждённой в 1949 году, он стал одним из самых любимых авторов — и остаётся таковым доныне.
Русско-японская война 1904-1905 гг.: "Идиотская, несчастная, постыдная…"
Русско-японскую войну Горький в послании писателю Леониду Андрееву (февраль 1904 года) назвал "русско-японской распрей из-за маньчжурско-корейской авантюры". "Воюют правительства, а не народы, и воюют для упрочения своей власти, а не в интересах страны", — утверждал он. "Горький воспринял эту войну как позорную, выступал с антивоенными лозунгами, против комплекса “цивилизованного превосходства” европейцев", — пишет кандидат филологических наук старший научный сотрудник Института мировой литературы РАН Ольга Шуган.
Из письма Горького другому литератору — Викентию Вересаеву, которого призвали из запаса и отправили на фронт медиком: "Эта идиотская, несчастная, постыдная война — какой-то дикий кошмар, и Ваше участие в ней — обидно, тяжело… Есть и хорошая сторона в Вашем присутствии там — события будут иметь трезвого, честного свидетеля…"
Не поддерживая политику царя, Горький глубоко переживал поражения русской армии. В августе 1904 года писал жене Екатерине Пешковой: "Отступая из горящего Ляояна, мы не успели вывезти оттуда своих раненых, и они зажарились там — это вчера говорили военные. Вообще — на войне творится что-то ужасающее. Ко мне приходят раненые, возвратившиеся оттуда, и рассказывают такие вещи, точно молотками по голове бьют". В это же время писатель всерьёз увлёкся восточной историей и культурой. Восторгался записками австрийского путешественника Эрнста фон Гессе-Вартега о Японии и Китае, писал жене: "…Прекрасная страна, эта Япония… Вот куда я уехал бы жить!"
Через много лет в эпопее "Жизнь Клима Самгина", над которой Горький работал с 1925 года и вплоть до смерти, он вернётся к теме Русско-японской войны. В эти годы "восточный вопрос" снова был на повестке: в 1931 году Япония оккупировала Маньчжурию (северо-восток Китая), ожидалось её нападение на Советский Союз.
В январе 1932 года Горький писал своему секретарю Петру Крючкову: "Очень волнуют меня дела японские. Как бы не заставили нас драться, а?"
Открытие Арсеньева: "Счастливое соединение Брема с Ф. Купером"
В 1926 году во Владивостоке вышла книга исследователя Дальнего Востока Владимира Арсеньева "В дебрях Уссурийского края". В неё вошли (в несколько сокращённом виде) оба самых известных его произведения — "По Уссурийскому краю" и "Дерсу Узала". Это издание Горькому весной 1927 года почти одновременно рекомендовали критик Александр Воронский и писатель Михаил Пришвин. Последний по просьбе Горького выслал эту книгу в Сорренто (с 1921 года Горький жил за границей, в СССР впервые приехал в 1928-м, в 1932-м вернулся насовсем). Стремительно прочитав её, Горький написал литературоведу Илье Груздеву: "…Послушайте: в Владивостоке издат-ом “Книжное дело” выпущена прекрасная книга: В. К. Арсеньев “В дебрях Уссурийского края”. Автор — счастливое соединение Брема с Ф. Купером". Горький отправил запрос в "Книжное дело" и уже в мае 1927 года получил второй экземпляр той же книги. А вместе с ней — "Очерки новейшей политической истории Китая" востоковеда Николая Кюнера (профессор Дальневосточного университета, с 1925 года работавший в ЛГУ) и "Тайну маленькой речки" Трофима Борисова — организатора рыбных промыслов, прозаика, друга Арсеньева.
Тогда же в гостях у Горького побывал литературовед, президент Государственной академии художественных наук Пётр Коган. В июне 1927 года он поделился впечатлениями о встрече на страницах "Вечерней Москвы": "Заговорив о современной русской литературе, он (Горький. — Ред.) начал с книги некоего Арсеньева, называется она, кажется, “По Уссурийским степям”. Он говорил долго и с увлечением об этом “сочетании Брема и Купера”, говорил, что необходимо её переиздать". По данным биографа Арсеньева Анны Тарасовой, Владимир Клавдиевич решил написать Горькому после прочтения статьи Когана. Однако "Вечернюю Москву" во Владивосток не доставляли. Конечно, публикацию мог переслать Арсеньеву кто-то из коллег, но в любом случае она добралась до него с большим опозданием. Дело в том, что с июня по октябрь 1927 года Арсеньев по заданию Дальневосточного переселенческого управления Наркомзема проводил свою последнюю большую экспедицию — прошёл от Совгавани до Хабаровска, выясняя перспективы заселения и освоения соответствующих районов Дальневосточного края (этот поход он опишет в книге "Сквозь тайгу"). Вот почему Арсеньев впервые написал Горькому лишь 4 января 1928 года. Началась переписка, продолжавшаяся до кончины Владимира Клавдиевича (сохранилось десять писем Горького и четырнадцать — Арсеньева).
Уже 24 января Горький ответил: "…Книгу Вашу я читал с великим наслаждением. Не говоря о её научной ценности, — конечно, несомненной и крупной, я увлечён и очарован был её изобразительной силою. Вам удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера, — это, поверьте, не плохая похвала. Гольд написан Вами отлично, для меня он более живая фигура, чем “Следопыт”, более “художественная”".
Приводя в который раз своё излюбленное сравнение, Горький имел в виду, что Арсеньев сумел сочетать научный, как у немецкого зоолога Альфреда Брема, подход с увлекательностью, свойственной романам американца Дж. Ф. Купера о Кожаном Чулке (включая названного "Следопыта"). Добавим, что и бремовская "Жизнь животных" — чтение вовсе не скучное. Этот труд, уже в конце XIX века вышедший на русском, влюбил в себя даже далёких от науки читателей.
Первое письмо Горького получило широкую известность по недоразумению, о котором Арсеньев сообщил ему 30 марта 1928 года. Оказывается, Владимир Клавдиевич на время оставил письмо Горького в "Книжном деле", а сам отправился в Дальневосточный университет на лекцию. На обратном пути письмо забрал, но за это время кто-то уже передал его в главную газету Приморья "Красное знамя", располагавшуюся в том же здании. Назавтра письмо опубликовали, а вскоре перепечатали в "Комсомольской правде". "Немедленно я поехал в редакцию “Красного Знамени” и спросил, зачем она напечатала Ваше письмо без моего ведома и без разрешения автора. Письмо это носит совершенно частный характер… появление его в печати… ставит меня в неловкое положение по отношению к Вам… Смею заверить, что впредь ни одно из Ваших писем без Вашего разрешения не появится на газетных страницах", — писал Арсеньев Горькому. В этом же письме он в первый раз пригласил мэтра в гости: "Не думаете ли Вы приехать к нам на Дальний Восток? Я был бы очень рад сопутствовать Вам в экскурсии для прогулки и ознакомления с нашей тайгой".
Зазвать Горького: "…С удовольствием был бы Вашим “чичероне”"
16 мая 1928 года Арсеньев повторил приглашение: "Может быть, Вы когда-нибудь соберётесь и в наши края на берега Великого океана. Мы могли бы совершить с Вами экскурсию в тайгу, и я с удовольствием был бы Вашим “чичероне”" (то есть проводником. — Ред.). Год спустя, 26 мая 1929 года, Арсеньев снова пишет: "Приезжайте к нам на Дальний Восток". Горький не реагирует, но 7 июня просит Арсеньева подготовить для "Наших достижений" (журнал, который создал и возглавил сам Горький; выходил в 1929-1937 гг.) серию статей о культурной и промышленной жизни Дальнего Востока, оговорив гонорар: от 120 до 200 рублей за печатный лист. Патриарх предложил готовить для Госиздата ещё и сборник "Дальний Восток", в котором Арсеньев выступил бы составителем и одним из авторов. Тот моментально откликнулся телеграммой: "Письмо получил поручения исполню сотрудников найду письмом подробности". Вскоре Арсеньев сообщил, что нашёл авторов для журнала и сборника: уже знакомый Горькому Трофим Борисов напишет о рыбном хозяйстве, Иван Мерный — о добыче морзверя, Александр Строгий — о лесном хозяйстве, Андрей Ярмоги — об экономике и колонизации региона и т. д.
21 июня 1929 года Арсеньев в очередной раз спрашивает Горького: "Не думаете ли побывать в наших дальневосточных краях?" 10 июля сообщает, что с его дома по Бестужевской, 35 сорвало тайфуном крышу, квартиру залило водой, пришлось искать новое жильё… 23 сентября 1929 года Горький, как обычно пропустив приглашение мимо ушей, пишет из Москвы: Госиздат затеял книжную серию "Библиотека “Наших достижений”" о регионах СССР. Форма — "живой очерк", язык должен быть "прост и ясен". "Не возьмёте ли Вы на себя труд создать сборники по достижениям Уссурийского края и сорганизовать ещё два-три сборника по областям Дальнего Востока?" Арсеньев немедленно согласился.
Письмо от 2 октября 1929 года отправлено Арсеньевым уже с Фёдоровской, из своего последнего жилья (сегодня здесь, на улице Арсеньева, 7б, располагается его дом-музей). Поинтересовавшись здоровьем Горького, он уже дежурно добавляет: "Может быть, Вы соберётесь и к нам на Дальний Восток". Тот же рефрен, становящийся, пожалуй, уже навязчивым, — в письме от 28 октября: "Не думаете ли Вы приехать когда-нибудь к нам на Дальний Восток? Если да, то сообщите мне заблаговременно, чтобы я мог Вас встретить и не уехать в какую-либо экспедицию".
Конец переписке и жизни: "Отличный был работник!"
16 января 1930 года Арсеньев пишет Горькому: с подачи Наркомата путей сообщения и Далькрайисполкома он возглавил сразу четыре экспедиции по изучению таёжных районов, где могут появиться железные дороги: "Дело это очень большое, ответственное и трудное. Надо помочь, и я решил мобилизовать все свои силы". В это время Арсеньев занят едва ли не круглые сутки: "Работа в Исполкоме, Университете, Научно-исследовательском институте, в НКПС и в порядке нагрузки общественная работа — поглощают всё мое время с 8 ч. утра до 1 ч. ночи". Тем не менее он продолжает работу над "горьковскими" сборниками.
И снова зовёт в гости: "Мне было очень приятно, если бы Вы прислали мне свою фотографию, и ещё было бы приятнее, если бы Вы собрались и приехали к нам на Дальний Восток". Горький пообещает выслать фото — "на днях снимусь", но приглашение, как и все предыдущие, попросту проигнорирует, не считая нужным хотя бы из вежливости сослаться на занятость или недуги…
30 января 1930 года Арсеньев сообщает о ходе работы над статьями для журнала и сборников: "Всего я мобилизовал 50 человек. Большинство из них обещало дать одну, две статьи. Буду их время от времени индуктировать". 6 марта пишет, что занят снаряжением уже не четырёх, а шести экспедиций: "…До сих пор я имел дело с самим собой, а теперь надо иметь серьёзное дело с людьми, за которых и юридически, и морально отвечать. Боюсь, что нервов моих на это дело не хватит". Чувствовал ли он, что не только нервов — жизни не хватит? Что этот поход его доконает?
Последнее арсеньевское письмо Горькому датировано 6 мая 1930 года, причём отправлено оно из Свердловска, где Арсеньев находился по каким-то делам: "Алексей> Максимович! Вы, наверное, уже забыли меня…" Такое начало, вероятно, объяснялось тем, что Арсеньев не получил ответов на свои письма от 30 января и 6 марта. "Сейчас, на старости лет, я окончил новую книгу о советском Дальнем Востоке. С наслаждением прислал бы Вам этот свой труд, если б не боялся Вашей загруженности", — сообщал он. Горький откликнулся 17 мая. Поинтересовался, как идёт работа над сборником, не нужен ли аванс…
"Загружен я — серьёзно, но Вашу-то книгу прочитаю, для этого всегда найдётся время".
В личной библиотеке Горького сохранилась книга Арсеньева "Сквозь тайгу" с дарственной надписью автора.
В июле Арсеньев выехал из Владивостока в свою последнюю экспедицию — в низовья Амура. Там он простыл, домой 26 августа вернулся больным и уже 4 сентября 1930 года скончался от паралича сердца на фоне воспаления лёгких. 8 сентября Горькому в Сорренто пришла телеграмма из журнала "Смена". Ему сообщали о смерти Арсеньева и просили написать о нём мемуар…
Писатель тут же отбил телеграмму во Владивосток: "Глубоко поражён преждевременной кончиной Владимира Клавдиевича Арсеньева — талантливого человека, неутомимого исследователя Уссурийского края. Сердечно сочувствую его друзьям и сотрудникам по работе, разделяю с ними их печаль. Горький".
Через несколько дней он поделится с писательницей Надеждой Чертовой, работавшей в журнале "Сибирские огни": "Очень я обижен смертью Арсеньева, — отличный был работник!" Задуманные Горьким и Арсеньевым сборники так и не состоялись; свет увидели лишь несколько статей в "Наших достижениях".