Первую рыбью кость я нашёл на настиле остриём к крайней клетке. Через час рядом лежали ещё шесть, сложенные в такую ровную стрелку, будто кто-то вымерял её линейкой. Кости были свежие, влажные, а вокруг не осталось ни следа: ни отпечатка сапога, ни царапины когтя, ни полосы от выдры. Только бобры в клетках, до того сонные после перевозки, поднялись на задние лапы и смотрели не на меня, а на чёрную воду старого пруда.
Это случилось в октябре 2013 года, когда меня, ветеринарного фельдшера районной станции, отправили в пойму Малой Кокшаги. Мелиораторы расчищали протоки и поймали восемь бобров, которых собирались переселить выше по реке. У одного зверя обнаружили язвочку на губе, и районное начальство распорядилось задержать всю партию до повторного осмотра.
Площадку для карантина устроили на заброшенном рыбоводном пруду: два вагончика, навес, дощатый настил и клетки под железной крышей. Место выбрали из-за старой подъездной насыпи, хотя вода подходила к ней с трёх сторон. Со мной оставались егерь Сергей Лапшин и рабочий Николай, которого все звали Колюней. Начальство требовало заключение к пятнице. Если бы я написал хотя бы «подозрение на инфекцию», животных могли уничтожить, чтобы не разбираться с перевозкой и анализами.
Я хотел этого не допустить. Язвочка оказалась обычной травмой от сетки, температура у зверей была нормальной, шерсть чистой. Мне оставалось взять повторные пробы, дождаться машины и закрыть карантин.
— Лиса натаскала, — сказал Лапшин, разглядывая кости.
— Лиса их по линейке не кладёт.
— Тогда Колюня шутит.
Колюня стоял у вагончика с канистрой и обиженно курил.
— Я к воде ночью не хожу, — сказал он. — Там меня жена звала.
Мы знали, что жена его осталась в посёлке, километрах в двадцати от пруда. Лапшин хмыкнул и сбросил кости сапогом в воду. Бобры разом опустились на все четыре лапы. Один ударил хвостом по полу клетки так сильно, что задребезжала крыша.
В ту ночь я проснулся от голоса матери. Она умерла за три года до этого, но сказала именно так, как говорила, когда будила меня в школу:
— Витя, поднимайся. Вода пришла.
Голос шёл из-за тонкой стены вагончика. Я сел на раскладушке и некоторое время смотрел на дверь. За окном светила лампа над клетками, ветер перебирал сухой камыш. Потом мать позвала снова, уже дальше, со стороны пруда:
— Витя, ну где ты там?
Я надел сапоги, сунул в карман фонарь и вышел. Настил блестел от росы. В клетках никто не спал: все восемь бобров сидели мордами к воде. За последним столбом что-то плеснуло.
Я посветил туда и увидел человека.
Он стоял в пруду по пояс, хотя у берега глубина не доходила до колена. Широкие голые плечи казались серыми, как мокрая глина. Рук я сначала не различил: они были опущены под воду. Лицо оставалось в тени, и лишь рот белел слишком широкой полосой.
— Кто там? — спросил я.
Человек повернул голову. Белая полоса раздвинулась, но губ у него не было. За гладкими краями рта темнела пустота.
— Витя, поднимайся, — ответил он голосом моей матери.
Я отступил и зацепил пяткой ведро. Грохот разбудил мужчин. Когда Лапшин выбежал с ружьём, в воде уже расходились круги, а на настиле лежала новая стрелка из рыбьих костей. Она снова указывала на крайнюю клетку, где сидел самый крупный бобр.
До рассвета мы не расходились. Лапшин уверял, что видел браконьера в маске, хотя сам ничего не успел заметить. Колюня молчал и не подходил к краю настила. Я записал в журнале, что ночью возле клеток обнаружено постороннее лицо, но про рот и материн голос писать не стал.
Утром мы осмотрели ограждение. Следов не нашли. За прудом начиналась сеть узких проток, перегороженных старыми бобровыми плотинами и недавними завалами после расчистки. В одной протоке вода стояла почти до края, в другой обнажилось вязкое дно. Лапшин сказал, что раньше бобры поддерживали здесь проход к реке, но после отлова плотины частично разобрали, а ветви и ил сгребли экскаватором к пруду.
Я тогда не придал его словам значения. Меня занимало другое: человек из воды дважды указал на клетку. Если это был хищник, он выбрал добычу и вернётся.
Мы усилили загон. Лапшин принёс цепь, пропустил её через дверцы и повесил два замка. Я установил три фотоловушки: одну на вагончике, вторую на берёзе у воды, третью под навесом напротив клеток. Приборы были казённые, простые, с инфракрасной подсветкой, но крупного зверя или человека должны были снять.
— Надо позвонить инспектору, — сказал я.
— И что скажем? — спросил Лапшин. — Белоротый мужик просит бобра?
Так мы впервые назвали его Белоротом.
Связь на площадке ловила только у насыпи. Я дозвонился охотинспектору и сообщил о возможном браконьере. Он обещал приехать следующим утром. До тех пор велел никого не задерживать и не стрелять без прямой угрозы.
После обеда кости появились снова, хотя мы всё время находились рядом. Теперь стрелка начиналась у воды, огибала кормовой стол и заканчивалась возле замка. На последней кости виднелись две тёмные насечки.
Лапшин поднял её, понюхал и бросил.
— Не зверь, — сказал он. — Зверь не станет объяснять.
— Что он объясняет?
— Может, открыть просит.
Я посмотрел на крайнюю клетку. Крупный бобр сидел у дверцы и тихо скрёб сетку передними лапами. На губе у него как раз была та самая ранка.
— Чтобы он его утащил? Нет.
Моё решение казалось единственным разумным. Животные находились под моей ответственностью. Я не мог открыть клетку из-за костей и голосов, а потом объяснять, почему сорвал переселение. Мы затянули цепь, перенесли прожектор ближе к навесу и договорились дежурить по двое.
Первую половину ночи просидели мы с Лапшиным. Вода была неподвижной, только иногда под настилом проходила мелкая рябь, словно кто-то проводил ладонью по нижней стороне досок. Около двух часов из камыша позвала девочка:
— Папа, я здесь.
Лапшин вскочил так резко, что опрокинул табурет.
— Светка?
Он шагнул к воде. Я схватил его за рукав.
— Твоя Светка в Йошкар-Оле.
— Папа, холодно, — пожаловался голос. — Иди сюда.
Лапшин вырвался и дошёл до края настила. Я ударил ладонью по металлической клетке. Бобры заметались, железо загремело, и голос из камыша сразу оборвался.
На воде показалась голова Белорота. Потом плечи. Он двигался к нам без плеска, будто дно поднималось вместе с ним. Я увидел длинные руки, белёсые от воды, и пальцы, которые почти касались коленей.
Лапшин вскинул ружьё.
— Стой!
Белорот открыл пасть. Из неё голосом самого Лапшина прозвучало:
— Открыть просит.
Егерь выстрелил вверх. После грохота с берёз посыпалась вода, в камыше тяжело заметались птицы. Белорот ушёл вниз без всплеска. В ту же секунду под настилом что-то ударило, и доски поднялись у нас под ногами.
Мы отступили к вагончикам. До рассвета удары повторялись через равные промежутки. Существо не пыталось добраться до нас. Оно било там, где настил соединялся с навесом и клетками, словно искало слабое место.
Утром оказалось, что вода поднялась почти на полметра. Она затопила колею на насыпи и отрезала выезд. Ночного дождя не было. Лапшин прошёл вдоль берега и вернулся мрачный.
— Завалило отводную протоку, — сказал он. — Вода из поймы вся сюда прёт.
— Само завалило?
— Там свежие ветки. Кто-то натаскал.
Телефон не ловил даже на насыпи. Охотинспектор не приехал. Мы решили ждать: старая дорога лежала выше пруда, и вода, как нам казалось, не могла подняться ещё намного.
К полудню Белорот начал звать нас по очереди.
Колюню жена просила принести дров. Лапшина дочь плакала в камыше. Мне мать спокойно перечисляла продукты, которые надо купить к воскресенью. Голоса перемещались вокруг площадки, но всегда держались за полосой воды. Иногда между словами раздавался сухой щелчок, будто Белорот закрывал пустой рот.
Мы забаррикадировались в дальнем вагончике. Клетки были видны через окно. Бобры не ели и всё чаще грызли деревянный настил под собой.
— Выпустим одного, — предложил Лапшин. — Посмотрим.
— Карантин не снят.
— Ты сам говорил, что они здоровы.
— Я отвечаю за восемь животных. А там кто-то ждёт именно этого крупного.
Лапшин посмотрел на меня с усталой злостью.
— Ты уже не за зверей отвечаешь, Витя. Ты за бумагу держишься.
Я промолчал. Он был прав только наполовину. Если бы мы открыли клетку, Белорот мог утащить бобра под воду. Если бы не открыли, вода могла смыть всю площадку. Я всё ещё считал, что существо загнало нас в ловушку ради добычи.
Ответ нашёлся на фотоловушке.
Я вспомнил о камере под навесом и решил забрать карту памяти. До клеток было метров тридцать по настилу, который уже прогибался над водой. Лапшин обвязал меня верёвкой. Колюня держал второй конец у двери.
Белорот не показывался. Я добрался до камеры, вынул карту и услышал под собой скрежет. Из щели между досками вышли белые пальцы. Они нащупали край моего сапога.
Я рванул ногу, упал на колено и крикнул. Лапшин с Колюней потянули верёвку. Пальцы сомкнулись на доске, и дерево хрустнуло. Пока меня волокли к вагончику, из воды поднимались другие руки — или мне тогда так показалось. Они перебирали нижние балки и ползли вслед.
Карту мы открыли на моём служебном ноутбуке. Первые снимки показывали нас самих: я несу корм, Лапшин курит, Колюня поправляет брезент. Потом шли пустые ночные кадры с белыми пятнами от тумана.
На записи, сделанной перед рассветом, цепь на клетках была ещё цела. Белорот лежал под настилом, просунув руки между досками. Он не тянулся к животным. Он пытался поднять засов крайней дверцы.
Через минуту бобр просунул лапы сквозь сетку и сдвинул крючок изнутри. Дверца приоткрылась настолько, насколько позволяла цепь. Зверь вылез наполовину, упал на настил, а Белорот отступил к воде.
Крупный бобр не побежал от него. Он перевалился через край, поплыл следом и вывел существо к узкой протоке за прудом. На последних кадрах Белорот разгребал руками завал, а бобр вытаскивал ветви зубами. Потом цепь натянулась и выдернула животное обратно к клетке.
Я несколько раз прокрутил запись. В памяти всплыли рыбьи стрелки, две насечки на кости, слова Лапшина о разобранных плотинах. Белорот указывал не на добычу. Ему нужен был бобр, способный открыть протоку.
В этот момент под полом раздался удар. Вагончик качнулся, с полки упали кружки. Вода хлынула через щель под дверью.
— Сейчас настил разберёт, — сказал Лапшин. — Вместе с клетками.
Я взял ключи.
Мы вышли втроём. Вода доходила до середины голени и быстро прибывала. Белорот стоял у клеток, навалившись плечом на опорный столб. При каждом его движении крыша опускалась ниже. Он повернул ко мне белый рот и голосом матери произнёс:
— Витя, вода пришла.
— Вижу, — ответил я.
Лапшин держал ружьё стволом вниз. Колюня тащил переносную лестницу, чтобы перейти провал возле берега. Мы добрались до загона, но первый замок заклинило от натяжения цепи. Я бил по нему молотком, пока дужка не освободилась. Второй открылся ключом.
Белорот перестал ломать столб.
Я откинул цепь и распахнул крайнюю дверцу. Крупный бобр вышел сразу. Он остановился у моих сапог, поднял морду, будто запоминая запах, затем нырнул с настила. Белорот ушёл за ним.
Остальные животные заволновались. Я открыл вторую клетку, потом третью.
— Всех? — крикнул Колюня.
— Всех.
Бобры один за другим спускались в воду и плыли к протоке. Когда последний исчез в камыше, голоса вокруг площадки умолкли. Остались только треск ветвей и частые удары хвостов.
Мы не стали ждать, чем закончится их работа. По лестнице перебрались к насыпи и ушли на сухой холм, где стоял старый сеновал. Оттуда было видно, как вода покрывает настил, клетки и ступеньки вагончиков. Белорот больше не показывался. В темноте вдоль протоки двигались ветви, а потом со стороны реки донёсся глухой шум, словно открыли тяжёлый шлюз.
К утру пруд опал.
Вода ушла так быстро, что на настиле остались полосы ила и мелкая рыба. Протока, прежде забитая ветками, стала широкой и глубокой. На её берегах тянулись свежие следы бобров, но человеческих отпечатков мы не нашли.
Охотинспектор приехал после девяти вместе с трактором. Я показал ему пустые клетки и написал объяснение: резкий подъём воды, угроза разрушения площадки, вынужденный выпуск здоровых животных. Про Белорота не упомянул. В районной станции меня лишили премии, но увольнять не стали. Через месяц карантинную площадку закрыли как непригодную, а вагончики вывезли до морозов.
С тех пор я не беру командировки в ту часть поймы. Работаю по-прежнему, только любой загон возле воды проверяю тщательнее, чем требует инструкция.
Карту памяти я сохранил. Последняя запись на ней сделана уже после нашего ухода, хотя фотоловушка лежала в воде и не должна была работать. В сером утреннем свете бобры строят новую плотину поперёк глубокой протоки. В центре кадра неподвижно торчит белая человеческая голова. Звери подплывают к ней, кладут ветви на широкие плечи и постепенно скрывают её под своим сооружением.
Есть и второй след, которого на записи не видно. Когда мы вернулись к клеткам, чтобы снять их с настила, на каждой дверце изнутри проступили свежие отпечатки длинных человеческих ладоней. Я провёл по одному пальцем: влажный ил ещё не успел высохнуть.
Лапшин тогда спросил, как Белорот оказался внутри запертых клеток.
Я не нашёл ответа. Не знаю его и сейчас.