Своё первое стихотворение второклассник Роба Петкевич написал в 1941 году, в самом начале Великой Отечественной, и посвятил своему отцу - профессиональному военному. Стихи напечатали в Омской газете, что неудивительно: даже состоявшиеся поэты ещё не успели создать свои бессмертные строки о войне, а он, мальчишка, успел!
С винтовкой мой папа уходит в поход.
Желаю, любимый, побед!
И мама зелёную сумку берёт,
Уходит с сестрой в лазарет.
Я тоже имею и ловкость, и силу,
Чтоб в бой на фашистов идти.
Но мне: «Подожди, - говорит Ворошилов,
Учись, закаляйся, расти».
Хотя мне сегодня десятый лишь год,
Стрелять научусь я как надо.
И пусть только Сталин мне скажет:
«В поход!» -
Фашистам не будет пощады!
Первый гонорар, тринадцать рублей, он с гордостью принёс в школу и передал в фонд Обороны. Конечно же, этот поступок тоже повлиял на благоприятный исход войны, Роберт в этом нисколько не сомневался. Но вот отец мальчика, командир взвода 123-й стрелковой дивизии лейтенант Петкевич погиб в бою в Латвии 22 февраля 1945 года. Всю жизнь поэт сожалел, что последними словами, сказанными им отцу на прощание, были такие: «Без победы не возвращайся».
… Роберт родился в деревне Косиха на Алтае и получил своё необычное для тех мест имя в честь революционера и партработника Роберта Эйхе. В четыре года шустрый мальчонка попал по недосмотру под машину, сам не пострадал, но испугался страшно. С тех пор стал заикаться - вылечить так и не удалось…
Роберт Станиславович Петкевич - такая запись изначально была в метрике о рождении, а Роберт Иванович Рождественский - вовсе не псевдоним; новое отчество и красивую фамилию мальчик получил сразу после войны, когда мама повторно вышла замуж за своего однополчанина, офицера Ивана Рождественского.
Семья военнослужащего часто переезжала, один за другим менялись города: Кенигсберг, Каунас, Таганрог, Петрозаводск, Ленинград... Роберт учился во многих школах, быстро адаптировался, находил новых друзей, писал юношеские стихи и с удовольствием читал их на литературных вечерах перед восхищенными одноклассниками. Правда, профессиональные поэты сочинения Роберта Рождественского не оценили, отказав в поступлении в Литературный институт. Резюме оказалось беспощадным: творческая несостоятельность. С поэзией было покончено навсегда! Много лет спустя поэт обнаружил свои вирши в архивах Литинститута и с приемной комиссией согласился: «Ужас! Тихий ужас!».
Петрозаводский университет принял несостоявшегося поэта под своё крыло, и Роберт с головой ушёл в спорт, стал настоящим универсалом, получив разряды по волейболу и баскетболу, боксу и стрельбе. Через год всё же осознал своё истинное призвание и подал ещё раз документы в Московский Литинститут. Наверное, так распорядилась сама судьба: в 1951 году на один курс с ним поступили Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский.
Четверка поэтов, ставших символом времени - поколения шестидесятников, ворвалась в литературу со своими взглядами и манифестами, ставящими человека и его творчество в самый центр Вселенной. Как же это было сложно - до конца быть свободным и искренним! Вокруг двух самых ярких звёзд – Рождественского и Евтушенко формировалась эстрадная поэзия 60-х, их броским стихам было тесно на бумаге, требовалось широкоформатное звучание.
Василий Аксенов назвал дуэт вечных соперников за звание главного поэта страны «двуглавым поэтом». Рождественский, собственно, и не соревновался, был далёк от нарочитого эпатажа, сценической яркости - просто работал и жил, любимый читателями и издателями, и, что немаловажно - властями. Просто абсолютный счастливчик, каких поискать!
Ровная и гладкая стезя - явление для честного человека немыслимое. В 1960 году Рождественский написал стихотворение «Утро» — философскую поэму-спор, диалог между Светом и Тьмой. Утро здесь символизирует начало новой, осознанной жизни, где нет места лицемерию и самолюбованию. Рождественский утверждает, что лучше видеть грязь при свете дня, чем комфортно существовать в мифической тьме. Наверху на стихотворение обратили пристальное внимание, автора обвинили в упадничестве. Тогда же поэт посмел выразить личное мнение в жарком споре с Никитой Хрущевым. Жизнь Рождественского в одночасье разительно изменилась - перед ним закрылись двери издательств, клубов и Домов культуры, поэта вычеркнули из столичной творческой тусовки.
В трудный период спасала работа над песнями - его стихи идеально ложились на музыку; композиторы-песенники – Пахмутова, Бабаджанян, Таривердиев – в один голос утверждали, что Рождественский поднял поэзию песенную на высочайший уровень Поэзии настоящей.
Поскольку поэтом-песенником он стал по воле случая, то никакого одобрения от друзей и собратьев по поэтическому цеху тогда не получил. «Разве твои стихи годятся для песенок? - говорили они, - ты ведь большой поэт». Миллионы поклонников, вечные аншлаги в Политехническом, куда стремилась попасть вся интеллигенция Советского Союза, трибун, бунтарь - какие ещё песни? Ведь уже был написан «Реквием» - стоял 1962 год, День Победы ещё не отмечался в отрывных календарях красным цветом, зато сейчас строки поэмы звучат перед каждой минутой молчания 9 мая:
Помните!
Через века, через года, —
помните!
О тех,
кто уже не придет никогда, —
помните!
Не плачьте!
В горле сдержите стоны,
горькие стоны.
Памяти павших будьте достойны!
Но у Рождественского получались настоящие народные песни, проходных текстов не было - их и сегодня помнят и исполняют. «Усталость забыта, колышется чад, и снова копыта, как сердце стучат», «Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду я одна», «Я прошу, хоть ненадолго, боль моя, ты покинь меня», «Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю», «Позвони мне, позвони», «Не думай о секундах свысока, настанет время - сам поймёшь, наверное» — многие сейчас, наверное, начали напевать эти музыкальные строчки Роберта Рождественского.
Поэт Владимир Соколов, друг Рождественского, как-то очень точно подметил одно, наиболее важное, качество его души: «Роберт обладал одним редким и прекрасным свойством – он был необычайно похож на свои стихи». «Писал о том, во что верил», – сказал поэт в одном из последних интервью. Наверное, именно поэтому его творчество становится близким и родным уже нескольким поколениям ценителей русской поэзии. И книги Роберта Рождественского сегодня стали чаще появляться на полках книжных магазинов: «Человеку надо мало…», «Все начинается с любви», «Мы долгое эхо друг друга», «Большое собрание стихотворений, песен и поэм», «Эхо любви» - из последнего.
А в книге «Шестидесятники. Литературные портреты», вышедшей несколько лет назад в знаменитой серии «ЖЗЛ», не нашлось места даже небольшой заметке о Роберте Рождественском…
Билет в детство
Где-то есть город,
тихий, как сон.
Пылью текучей
по грудь занесён.
В медленной речке
вода как стекло.
Где-то есть город,
в котором тепло.
Наше далёкое детство
там прошло...
Ночью из дома я поспешу,
в кассе вокзала билет попрошу:
«Может, впервые за тысячу лет
дайте до детства плацкартный билет!..»
Тихо ответит кассирша:
«Билетов нет...»
Так что ж, дружище!
Как ей возразить?
Дорогу в детство
где ещё спросить?
А может, просто
только иногда
лишь в памяти своей
приходим мы сюда?..
В городе этом сказки живут.
Шалые ветры в дорогу зовут.
Там нас порою сводили с ума
сосны — до неба, до солнца — дома.
Там по сугробам
неслышно шла зима...
Дальняя песня
в нашей судьбе.
Ласковый город,
спасибо тебе!
Мы не вернёмся,
напрасно не жди.
Есть на планете
другие пути.
Мы повзрослели.
Поверь нам.
И прости.
Как страшно мне…
Как страшно мне,
что люди привыкают,
открыв глаза,
не удивляться дню.
Существовать.
Не убегать за сказкой.
И уходить,
как в монастырь,
в стихи.
Ловить Жар-птицу
для жаркого с кашей.
А Золотую Рыбку -
для ухи.
Утро
Есть граница между ночью и утром,
между тьмой
и зыбким рассветом,
между призрачной тишью
и мудрым
ветром…
Вот осиновый лист трясется,
до прожилок за ночь промокнув.
Ждет,
когда появится солнце…
В доме стали заметней окна.
Спит,
раскинув улицы,
город,
все в нем —
от проводов антенных
до замков,
до афиш на стенах, —
все полно ожиданием:
скоро,
скоро!
скоро! —
вы слышите? — скоро
птицы грянут звонким обвалом,
растворятся,
сгинут туманы…
Темнота заползает
в подвалы,
в подворотни,
в пустые карманы,
наклоняется над часами,
смотрит выцветшими глазами
(ей уже не поможет это), —
и она говорит голосами
тех,
кто не переносит
света.
Говорит спокойно вначале,
а потом клокоча от гнева:
— Люди!
Что ж это?
Ведь при мне вы
тоже кое-что
различали.
Шли,
с моею правдой не ссорясь,
хоть и медленно,
да осторожно…
Я темней становилась нарочно,
чтоб вас не мучила совесть,
чтобы вы не видели грязи,
чтобы вы себя не корили…
Разве было плохо вам?
Разве
вы об этом тогда
говорили?
Разве вы тогда понимали
в беспокойных красках рассвета?
Вы за солнце
луну принимали.
Разве я
виновата в этом?
Ночь, молчи!
Все равно не перекричать
разрастающейся вполнеба зари.
Замолчи!
Будет утро тебе отвечать.
Будет утро с тобой говорить.
Ты себя оставь
для своих льстецов,
а с такими советами к нам
не лезь —
человек погибает в конце концов,
если он скрывает
свою болезнь.
…Мы хотим оглядеться
и вспомнить теперь
тех,
кто песен своих не допел до утра…
Говоришь,
что грязь не видна при тебе?
Мы хотим ее видеть!
Ты слышишь?
Пора
знать,
в каких притаилась она углах,
в искаженные лица врагов взглянуть,
чтобы руки скрутить им!
Чтоб шеи свернуть!
…Зазвенели будильники на столах.
А за ними
нехотя, как всегда,
коридор наполняется скрипом дверей,
в трубах
с клекотом гулким проснулась вода.
С добрым утром!
Ты спишь еще?
Встань скорей!
Ты сегодня веселое платье надень.
Встань!
Я птицам петь для тебя велю.
Начинается день.
Начинается день!
Я люблю это время.
Я
жизнь люблю!
Будь, пожалуйста, послабее…
Будь, пожалуйста,
послабее.
Будь,
пожалуйста.
И тогда подарю тебе я
чудо
запросто.
И тогда я вымахну -
вырасту,
стану особенным.
Из горящего дома вынесу
тебя,
сонную.
Я решусь на все неизвестное,
на все безрассудное -
в море брошусь,
густое,
зловещее,
и спасу тебя!..
Это будет сердцем велено мне,
сердцем
велено...
Но ведь ты же
сильнее меня,
сильней
и уверенней!
Ты сама
готова спасти других
от уныния тяжкого,
ты сама не боишься
ни свиста пурги,
ни огня хрустящего.
Не заблудишься,
не утонешь,
зла
не накопишь
Не заплачешь
и не застонешь,
если захочешь.
Станешь плавной
и станешь ветреной,
если захочешь...
Мне с тобою -
такой уверенной -
трудно
очень.
Хоть нарочно,
хоть на мгновенье -
я прошу,
робея,-
помоги мне
в себя поверить,
стань
слабее.
Баллада о красках
Был он рыжим,
как из рыжиков рагу.
Рыжим,
словно апельсины на снегу.
Мать шутила,
мать веселою была:
«Я от солнышка сыночка родила...»
А другой был чёрным-чёрным у неё.
Чёрным,
будто обгоревшее смолье.
Хохотала над расспросами она,
говорила:
«Слишком ночь была черна!..»
В сорок первом,
в сорок памятном году
прокричали репродукторы беду.
Оба сына, оба-двое, соль Земли —
поклонились маме в пояс.
И ушли.
Довелось в бою почуять молодым
рыжий бешеный огонь
и черный дым,
злую зелень застоявшихся полей,
серый цвет прифронтовых госпиталей.
Оба сына, оба-двое, два крыла,
воевали до победы.
Мать ждала.
Не гневила,
не кляла она судьбу.
Похоронка
обошла её избу.
Повезло ей.
Привалило счастье вдруг.
Повезло одной на три села вокруг.
Повезло ей.
Повезло ей!
Повезло!—
Оба сына
воротилися в село.
Оба сына.
Оба-двое.
Плоть и стать.
Золотистых орденов не сосчитать.
Сыновья сидят рядком — к плечу плечо.
Ноги целы, руки целы — что еще?
Пьют зеленое вино, как повелось...
У обоих изменился цвет волос.
Стали волосы —
смертельной белизны!
Видно, много
белой краски
у войны.
Осень
В этой медленной осени
чисто,
просторно,
легко.
В ней
особенно слышным
становится каждое слово.
Отдыхает земля.
И плывут облака высоко.
И вдоль улиц деревья
подчёркнуто рыжеголовы.
В этой осени варят варенье
и жарят грибы.
В ней
с лесною опушкой прощаются,
будто навечно.
Затеваются свадьбы.
Идёт
перестройка судьбы.
Из шкафов достаются
забытые тёплые вещи...
А туманы всё чаще
ползут с погрустневшей реки.
И на рынках
заманчиво высятся
дымные горы.
И гордятся загаром
недавние отпускники.
И убавился день.
И прибавилось
мокрой погоды...
В этой осени
есть ещё множество
горьких примет:
в ней,
как будто в театре абсурда
на призрачной сцене,
до сих пор к перелёту готовятся
стаи ракет,
этот город и улицы эти
держа
на прицеле.
За того парня
Я сегодня до зари
встану.
По широкому пройду
полю.
Что-то с памятью моей
стало:
всё, что было не со мной,
помню.
Бьют дождинки по щекам
впалым.
Для вселенной двадцать лет –
мало.
Даже не был я знаком
с парнем,
обещавшим:
«Я вернусь, мама!..»
А степная трава
пахнет горечью.
Молодые ветра
зелены.
Просыпаемся мы.
И грохочет над полночью
то ли гроза,
то ли эхо
прошедшей войны.
Обещает быть весна
долгой.
Ждёт отборного зерна
пашня.
И живу я на земле
доброй
за себя
и за того парня.
Я от тяжести такой
горблюсь.
Но иначе жить нельзя,
если
всё зовёт меня
его голос,
всё звучит во мне
его песня.
А степная трава
пахнет горечью.
Молодые ветра
зелены.
Просыпаемся мы.
И грохочет над полночью
то ли гроза,
то ли эхо
прошедшей войны.
Кладбище под Парижем
Малая церковка.
Свечи оплывшие.
Камень дождями изрыт добела.
Здесь похоронены бывшие,
бывшие.
Кладбище
Сан-Женевьев-де-Буа.
Здесь похоронены
сны и молитвы.
Слёзы и доблесть.
«Прощай!» и «Ура!».
Штабс-капитаны
и гардемарины.
Хваты-полковники
и юнкера.
Белая гвардия.
Белая стая.
Белое воинство.
Белая кость...
Влажные плиты
травой зарастают.
Русские буквы.
Французский погост...
Я прикасаюсь ладонью
к истории.
Я прохожу
по гражданской войне...
Как же хотелось им
в Первопрестольную
въехать
однажды
на белом коне!..
Не было славы.
Не стало и Родины.
Сердца не стало.
А память
была...
Ваши Сиятельства,
Их Благородия, —
вместе —
на Сан-Женевьев-де-Буа.
Плотно лежат они,
вдоволь познавши
муки свои
и дороги свои.
Всё-таки — русские.
Вроде бы — наши.
Только
не наши скорей,
а — ничьи...
Как они после —
забытые,
бывшие, —
всё проклиная и нынче, и впредь,
рвались взглянуть на неё —
победившую,
пусть —
непонятную,
пусть —
непростившую,
землю родимую!
И —
умереть...
Полдень.
Берёзовый отсвет покоя.
В небе —
российские купола.
И облака,
будто белые кони,
мчатся
над Сан-Женевьев-де-Буа.
Марк Шагал
Он стар и похож на свое одиночество.
Ему рассуждать о погоде не хочется.
Он сразу с вопроса:
«— А Вы не из Витебска?..»—
Пиджак старомодный на лацканах вытерся...
«—Нет, я не из Витебска...»—
Долгая пауза.
А после — слова
монотонно и пасмурно:
«— Тружусь и хвораю...
В Венеции выставка...
Так Вы не из Витебска?..»
«— Нет, не из Витебска...»
Он в сторону смотрит.
Не слышит, не слышит.
Какой-то нездешней далекостью дышит,
пытаясь до детства дотронуться бережно...
И нету ни Канн,
ни Лазурного берега,
ни нынешней славы...
Светло и растерянно
он тянется к Витебску, словно растение...
Тот Витебск его —
пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит...
«— А Вы не из Витебска?..».
Он замолкает.
И вдруг произносит,
как самое-самое,
названия улиц:
Смоленская,
Замковая.
Как Волгою, хвастает Видьбой-рекою
и машет
по-детски прозрачной рукою...
«— Так Вы не из Витебска...»
Надо прощаться.
Прощаться.
Скорее домой возвращаться...
Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.
Темнеет...
И жалко, что я не из Витебска.
А куда нам - мыслить?
А куда нам -
мыслить?
А чего нам -
мыслить?
Это ж -
самому себе
веревочку мылить!
Мы же -
непонятливые.
Мы же -
недостойные.
До поры до времени взираем из тьмы...
Кто у вас
на должности
хозяев истории?
А ведь ее хозяева -
извините! -
мы!
Мы -
и не пытавшиеся.
Мы -
и не пытающиеся.
Млекопитающие
и млеконапитавшиеся…
Поэты и убийцы
Надо верить в обычное.
Надо рассчитывать
здраво.
У поэтов
с убийцами,
в сущности,
равная слава.
Кто в веках уцелел?
Разберись
в наслоенье мотивов!..
Мы не помним
царей.
Помним:
были Дантес и Мартынов.
Бесшабашные,
нервные,
святые «блюстители долга».
Ну подумаешь,
невидаль:
однажды вспылили —
и только!
За могильной оградою
все обвиненья
напрасны...
Пахнут
их
биографии
лишь
типографскою
краской.
Вот они на портретах
с улыбками благопристойными.
Так что цельтесь
в поэтов —
и вы попадете
в историю!
Ноктюрн
Между мною и тобою — гул небытия,
звездные моря,
тайные моря.
Как тебе сейчас живется, вешняя моя,
нежная моя,
странная моя?
Если хочешь, если можешь — вспомни обо мне,
вспомни обо мне,
вспомни обо мне.
Хоть случайно, хоть однажды вспомни обо мне,
долгая любовь моя.
А между мною и тобой — века,
мгновенья и года,
сны и облака.
Я им и тебе сейчас лететь велю.
Ведь я тебя еще сильней люблю.
Как тебе сейчас живется, вешняя моя,
нежная моя,
странная моя?
Я тебе желаю счастья, добрая моя,
долгая любовь моя!
Я к тебе приду на помощь,— только позови,
просто позови,
тихо позови.
Пусть с тобой все время будет свет моей любви,
зов моей любви,
боль моей любви!
Только ты останься прежней — трепетно живи,
солнечно живи,
радостно живи!
Что бы ни случилось, ты, пожалуйста, живи,
счастливо живи всегда.
А между мною и тобой — века,
мгновенья и года,
сны и облака.
Я им к тебе сейчас лететь велю.
Ведь я тебя еще сильней люблю.
Пусть с тобой все время будет свет моей любви,
зов моей любви,
боль моей любви!
Что бы ни случилось, ты, пожалуйста, живи.
Счастливо живи всегда.
Позвони мне, позвони
Позвони мне, позвони,
Позвони мне, ради Бога.
Через время протяни
голос тихий и глубокий.
Звёзды тают над Москвой.
Может, я забыла гордость.
Как хочу я слышать голос,
как хочу я слышать голос,
долгожданный голос твой.
Без тебя проходят дни.
Что со мною, я не знаю.
Умоляю – позвони,
Позвони мне – заклинаю,
дотянись издалека.
Пусть над этой звёздной бездной
вдруг раздастся гром небесный,
вдруг раздастся гром небесный,
телефонного звонка.
Если я в твоей судьбе
ничего уже не значу,
я забуду о тебе,
я смогу, я не заплачу.
Эту боль перетерпя,
я дышать не перестану.
всё равно счастливой стану,
всё равно счастливой стану,
даже если без тебя!
Эхо любви
Покроется небо
пылинками звёзд,
и выгнутся ветки упруго.
Тебя я услышу за тысячу вёрст.
Мы - эхо,
мы - эхо.
Мы -
долгое эхо друг друга.
И мне до тебя,
где бы ты ни была,
дотронуться сердцем нетрудно.
Опять нас любовь за собой позвала.
Мы - нежность,
мы - нежность.
Мы -
вечная нежность друг друга.
И даже в краю наползающей тьмы,
за гранью смертельного круга,
я знаю, с тобой не расстанемся мы.
Мы - память,
мы - память.
Мы -
звёздная память друг друга.
Булату Окуджаве
Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест.
Я тащил на усталой спине свой единственный крест.
Было холодно так, что во рту замерзали слова.
И тогда я решил этот крест расколоть на дрова.
И разжег я костер на снегу.
И стоял.
И смотрел,
как мой крест одинокий удивленно и тихо горел...
А потом зашагал я опять среди черных полей.
Нет креста за спиной...
Без него мне
еще тяжелей.
Юноша на площади
Он стоит перед Кремлём.
А потом,
вздохнув глубоко,
шепчет он Отцу и Богу:
«Прикажи...
И мы умрём!.».
Бдительный,
полуголодный,
молодой,
знакомый мне, –
он живёт в стране свободной,
самой радостной стране!
Любит детство вспоминать.
Каждый день ему –
награда.
Знает то, что надо знать.
Ровно столько,
сколько надо.
С ходу он вступает в спор.
как-то сразу сатанея.
Даже
собственным сомненьям
он готов давать отпор.
Жить он хочет не напрасно,
он поклялся
жить в борьбе.
Всё ему предельно ясно.
В этом мире
и в себе.
Проклял он
врагов народа.
Верит, что вокруг друзья.
Счастлив!..
...А ведь это я –
пятьдесят второго года.
Долги
Пришла ко мне пора платить долги.
А я-то думал,
что еще успею...
Не скажешь,
что подстроили враги.
Не спрячешься за юношеской спесью.
И вот я мельтешу то здесь, то там.
Размахиваю разными словами:
«Я расплачусь с долгами!
Я отдам!..
Поверьте мне!..»
Кивают головами
леса и травы,
снегопад и зной,
село Косиха, Сахалин и Волга.
Живет во мне,
смеется надо мной
Немыслимая необъятность долга!
Ждет каждая секунда.
Ждут года.
Озера, полные целебной влаги.
Мелькнувшие, как вспышка, города.
Победные
и траурные флаги.
Медовый цвет клокочущей ухи.
Моей Москвы
всесильные зарницы.
И те стихи,
те — главные — стихи,
которые лишь начинают сниться.
И снова полночь душу холодит.
И карандаш с бессонницею спорит.
И женщина
в глаза мои глядит.
(Я столько должен ей,
что страшно вспомнить!)
— Плати долги!..
Плати долги, чудак!..
Давай начистоту
судьбу продолжим...
Плачу.
Но каждый раз выходит так:
чем больше отдаешь,
тем больше должен.
Тихо летят паутинные нити…
Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле.
Что-то я делал не так;
Извините:
Жил я впервые на этой земле.
Я ее только сейчас ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь…
И по-другому прожить обещаю.
Если вернусь…
Но ведь я не вернусь.