Реконструкция зоолатрического (зооморфного) пантеона циркумбалтийского культурного региона
0. Содержание:
- Тезарус.
- Причины реконструкции зооморфного пантеона.
- Устав предполагаемого сообщества.
- Критерии выбора мифозоев.
- Перечень мифозоев пантеона.
- Касательно обрядовости
- О будущем идеи
- Список источников
***
Дисклеймер:
Несмотря на квазинауный тон, приличную библиографию и построение на базе реальных и компетентных материалов, приведённый ниже текст не следует воспринимать как серьёзный труд по восстановлению действительно бытовавших в прошлом верований, попытку оскорбления чьих-либо чувств либо призыв к вступлению в религиозную организацию (по крайней мере на данном этапе развития идеи). Он представляет собой дань уважения специалистам, авторитетным для автора, и его же увлечению мифическими животными, животными в контексте мифов и архетипов и мифами о животных (все три пункта, как мы увидим, вещи разные). Это тройное явление — исходная точка и центр любых моих интересов на протяжении всей жизни.
***
I)Тезарус
Для соблюдения традиции и лучшего понимания изложенного перед основным массивом «…пантеона…» следует привести тезарус — сиречь словарь важных терминов.
Культура — здесь: генетически, лингвистически и географически обособленное и дискретное (осознающее себя обособленным) общество. Чаще всего и в контексте данной книги — человеческое, но по последним данным понятие культуры как в ином, широком смысле (проявление потребности в творчестве), так и в приведённом здесь применимо также и к высокоразвитым социальным животным (главным образом, различным видам китообразных, приматов, врановых).
Традиция — устоявшийся порядок действий или определённое мировоззрение, бытующее и передающееся из поколения в поколение в рамках культуры достаточно долгое для вхождения в самоопределение время.
Фольклор — система творческих (дабы не допускать тавтологию «культурных»)традиций той или иной культуры (в социологическом узком смысле — общества). Может выражаться материально, то суть как характéрные мотивы вышивки, резьбы и т.п. обрядового и декоративного творчества (впрочем, есть версии, что до определённого момента отдельной декоративной задачи перед творчеством не стояло — она сводилась к обрядовости) и нематериально: это сказки, бывальщины, загадки, пословицы, поговорки, заговоры, мифы, песни, танцы и т.д.
Миф — сюжет поэтико-магического свойства, повествующий о деяниях сверхъестественных существ (богов, духов, героев, вымышленных или говорящих животных и т.д.) и/или объясняющий устройство мира или общества отличным от научного способом.
Мифология — система мифов и мифологических представлений (перечень сверхъестественных существ, верований), имеющих хождение в той или иной культуре. В более узком смысле может означать совокупность самих сверхъестественных существ (как в устойчивых словосочетаниях-терминах «низшая мифология», «высшая мифология»). В этом случае синонимично «пантеону».
Высшая мифология — совокупность могущественных сверхъестественных существ, почитаемых или упоминаемых в той или иной культуре, то есть входящих в его мифологические сюжеты и/или обрядовость (встречаются случаи фигурирования в мифологии того или иного персонажа без связи с ритуалом — однако это может объясняться недостаточностью или неверностью современных знаний). Как правило, божества обитают в отдельном от людей локусе (на небе или небесах, в недосягаемой земле), но могут поддерживать с ними контакт.
Божество — сверхъестественная сущность высшей мифологии. Примечательно, что несмотря на важную роль в мировоззрении, существа высшей мифологии (божества/боги) не обязательно выступают демиургами (то есть создателями мира и/или местности, коренной для определённой культуры, что до периода развитых международных контактов означало одно и то же). Термин «божество» был предпочтён автором ради избегания путаницы с термином «бог», ассоциирующимся с монотеистическими мировыми религиями (по большей части авраамической триадой). Впрочем, множественное число («боги») отсекает эту двусмысленность.
Демиург — сущность-создатель известного той или иной культуре мира. Интересно, что в большинстве мифологических традиций (за редкими исключениями вроде многостаночника Кутха) демиург, завершив своё правое дело, отстраняется от «дитя» и более не принимает участия в жизни мира и людей. Бывает, что понятие раздваивается на «демиурга-материал» и «демиурга-актора», как в случае создания богами Одином, Вили и Ве мира из плоти ётуна Мимира, аналогичного действия Мардука с
драконицей Тиамат (шумерский эпос) или жертвоприношения великана-первочеловека Пуруши индуистскими божествами-девами (из его тела произошли также варны). Отдельный почётный случай, сочетающий и материал-жертву, и актора — китайский Пань-Гу. Он появился из яйца, возникшего в мировом хаосе, разрубил топором (откуда взял — вопросы не к автору) небо и землю, после чего с чувством выполненного долга умер. Из его тела возникли остальные элементы мироздания и населяющие его живые существа.
Помимо демиурга существуют три других важных «роли» божеств:
Первопредок — родоначальник (иногда единоличный — да, так можно было) человечества, то есть общества-носителя мифологической традиции, об этом первопредке повествующей (о других-то народах ему известно не было). Первопредок и демиург — не обязательно одно и то же лицо, то есть сущность: так, майянском мифологическом эпосе Пополь-Вух демиургическую функцию выполняют боги Тепеу, Гукумац (он же Кукулькан) и Хуракан; герои культурные — близнецы Хунахпу и Шбаланке, а первыми людьми стали являются четыре мужчины, созданных из маиса: Балам-Кице, Балам-Агаб, Махукутах, Ики-Балам и их жёны.
Культурный герой — божество, учащее людей ремёслам, рассказывающее о правилах «цивилизованной» жизни (самый известный пример — Прометей).
Трикстер — неоднозначного морального облика, но чрезвычайно обаятельный и смекалистый типаж персонажа, которому вечно неймётся, из-за чего он устраивает авантюры и сам порой попадает в неприятности. До сих пор пользуются большой популярностью мифы и сказки — даже поэмы! — с участием этих хитрых товарищей. Образцовый мифический трикстер — Гермес, сказочный — наша Лиса Патрикеевна, а представитель из поэм-фаблио — лис Ренар. Как видим, среди них много антропоморфных (см. далее) животных. Это неспроста: считается, что истории о трикстерах наследуют рассказам о первопредке-животном (то есть тотемическом предке — снова см. ниже), хронологически предшествующим идее о первопредке гуманоидном. Если речь идёт о трикстере мифическом, в результате его проделок намеренно или нет устанавливается некий закон мироздания (кража солнца вороном Кутхом); если о сказочном или литературном — он чаще всего получает по заслугам. Антигероический типаж этот настолько нравится публике всех времён, что и в современных литературе и кинематографе несложно встретить целую шайку трикстеров.
Пантеон — совокупность существ высшей мифологии и/или религии (божеств). Однако несложно заметить, что в заглавии мы также употребляем «пантеон»: справедливо спросить, будет ли дальнейший текст говорить о каких-то «высших» существах в противоположность игнорируемым «низшим»? Вовсе нет. Объясняется использование термина очень просто — отсутствием иерархического деления зооморфных (см. ниже) существ, составляющих тему данного трактата.
Монотеизм — вера в единое всемогущее божество.
Политеизм — вера в существование более чем одного божества (бога).
Низшая мифология — совокупность сверхъестественных существ, наделённых некоей силой, но меньшей, чем божества (фигурирующие в высшей мифологии/пантеоне). В отличие от последних, определяемые существа обитают в едином с людьми локусе (том же мире, той же местности), иногда даже в людских домах. Ввиду меньшего культового статуса, а значит, меньшей конкуренции с насаждаемыми в некоторых регионах мировыми религиями, представления о существах низшей мифологии отличаются большей устойчивостью. Например, о пантеоне (божествах) славян известно крайне мало, в то время как существа низшей мифологии — домовой, кикимора, леший — не утрачивают популярности. В низшую мифологию включают также природных духов по типу синтоистских (японских) ками.
Духи — сверхъестественные существа, фигурирующие в низшей мифологии; аналог божеств/пантеона в мифологии высшей. Следует отметить, что вопреки наличию популярных и достаточно определённых современных представлений о «типичной» внешности домового, банши и т.д., одна из атрибутивных характеристик духов — отсутствие неизменной формы. Это не призраки; к духам природы относят, например, сатиров, нимф.
Однако понятие «духи» порой выходит за рамки низшей мифологии: духи предков автором выделяются в отдельную категорию, ибо имеют отличное от природных и «функциональных» (ответственных за хозяйство и т.д.) духов происхождение. Тут, правда, встаёт вопрос о классификации русалок (утоплениц), умертвий и прочих, по Пратчетту, «альтернативно живых» — но можно отнести их к ещё одной подкатегории — «нежить». В неё верят, её задабривают, но ей точно не поклоняются.
Аналог «пантеона» для низшей мифологии (то есть совокупность духов; договоримся исключать духов предков) — «демонология». Но во избежание двусмыленности, влекомой закрепившимся негативным значением слова «демон», мы этот термин употреблять не будем.
Ритуал и обряд:
Понятия ритуала и обряда как устоявшегося, обоснованного в мифологии и закреплённого в религиозных институтах порядка действий сакрального характера часто взаимозаменяемы, однако ритуал направлен скорее на высшие силы — сферы божественного, — обряд же — на сферы человеческого. Кроме того, ритуал имеет целью донесение просьбы и/или выражение благодарности высшим силам; обряд же знаменует и по сути легитимизирует переход на новый этап жизненного или годового цикла. Например, жертвоприношение во славу божества или гадание — ритуал, а свадьба — обряд. В некоторых случаях возможно выстроить иерархию понятий от широкого к узкому: традиция охватывает и ритуал, и обряд, и более мелкие, не столь значительные «привычки» (традиции может быть художественной и даже кулинарной), ритуалы же и обряды, в свою очередь, подразделяются на конкретные виды (жертвоприношение, сейд — виды ритуала).
Сказка, как и миф, повествует о волшебных приключениях, но глобальных деяний мирового масштаба не подразумевает. Обобщая, главная задача (интенциональная или нет, то есть осознанно целеполагаемая или нет) героя мифа — обустройство мира, а героя сказки — устроение личной жизни (в подавляющем большинстве случаев - свадьбы; хотя в начале сюжет она может и в голову ему не приходить).
Другое важное отличие сказки от мифа (мифического сюжета) — она не является предметом веры, хотя и наследует многое из мифологических и религиозных представлений (роль тех или иных животных, испытания героев на проявление волшебных способностей). Потом, персонажи сказки зачастую обезличены («царь», «визирь») или носят «шаблонные», популярные до стирания личности имена (Ганс в германских странах, Иван в России). Миф же точно знает, о ком говорит.
Наконец, сказки народные (public domain, пошутим) не следует путать с авторскими. «Сказка о царе Салтане» — авторская, а «Козьма Скоробогатый» — народная (поверим Афанасьеву); сюжеты, собранные братьями Гримм, пусть и обработаны, но именно что собраны («Свадьба госпожи Лисицы) — а сказки их соотечественника Гауфа (например, «Каменное сердце») написаны.
Существует несколько подвидов народных сказок:
Сказки о животных говорят собственно про наделённую разумом (формулировка спорная и человекоцентричная, но упростим) и даром речи фауну. Забавна текучая антропоморфизация подобных персонажей: то они мёрзнут в лесу, как обычные звери, то носят одежду и живут в домах, почти как современные «фурри» из мультфильмов, видеоигр и комиксов. Считается, что такие сказки наследуют традиции тотемических мифов — то есть мифов о зверях-родоначальниках человеческого рода и/или устроителях мира. Оттого в них много персонажей-трикстеров.
Волшебные сказки уже задействуют человеческих персонажей экстраординарных талантов; в них легко встретить монарших особ (царевен и принцесс, королей и визирей) и всяческих колдунских товарищей (ведьм, морских царей и драконов, Бабу-Ягу), хотя и здесь присутствуют волшебные помощники-животные (ворон, серый волк, мышка) и/или оборотни (царевна-лягушка, братья-вороны или лебеди).
Бытовые сказки ведут речь о вроде бы повседневных ситуациях и персонажах (дед да баба, поп, солдат, крестьянин), но выворачивают их в самой невероятной и/или комической манере.
От эпоса мифологического (грубо говоря, масштабных эпопей от сотворения мира вроде «Махабхараты», «Пополь-Вух», «Старшей Эдды») надлежит отличать эпос героический, в понятие которого входят русские былины (при- и злоключения богатырей, Садко), баллады, саги и поэмы (душераздирающая семейная драма Нибелунгов, истории рыцарей Камелота или похождениях того или иного бравого викинга).
Героический эпос как раз заимствует реальные события, имена и географические названия. Ну, почти. «Почти» в том смысле, что всё это идеализировано, перемешано и приукрашено. Хороший пример: все, надеюсь, помнят картину «Богатыри» Васнецова, на которой очень обнадёживающе блюдут дозор Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович; и уж точно все, кто не живёт в лесу без связи, видел хотя бы краем глаза бесконечные мультфильмы студии «Мельница» об этих бравых персонажах. А теперь внимание — не только ни в одной былине все втроём они не собираются (это уже получается былина в квадрате), но и жили их прототипы в разные эпохи. Аналогично, долгого периода монгольского владычества в русском героическом эпосе как-то не видать. Все враги побиваются одной левой (а ещё лучше левым мизинцем ноги), правитель всенепременно добр и справедлив (князь Владимир*, за бугром — король Артур), народ — в противоположность барству (феодалам) — честен и работящ. Мы по сути имеем утопическую версию истории, которую при желании можно сопоставить с «розовоочковым» представлением о детстве отдельного индивида.
*Любопытно, что всех «поворотных» правителей русских земель зовут Владимир. Сейчас уже третий пошёл. Не назвать ли мне так приёмного сына, ежели заведётся?..
Поговорка/пословица — вроде бы далёкие от темы понятия; тем не менее ввиду их принадлежности к устному фольклору, а более того — частой путаницы между терминами мне хотелось бы зафиксировать их значение максимально доступно: поговорка просто привносит образность, а пословица морализатоствует или мудрствует. О похожем на родителя (чаще душевно) потомке можно сказать: «яблоко от яблони недалеко падает». В этой пословице заложен некий смысл, изречение. В другой пословице — «не дели шкуру не убитого медведя» — совет, причём побуждающий не жестоко убивать гордых животных, а строить планы последовательно. В свою очередь, поговорка «как с гуся вода» ничему не учит, она лишь выражает удивление удачливости в избежании негативных последствий.
Религия — система верований, ритуалов, моральных сводов и ответственных за их составление должностей. Вроде бы похоже на мифологическое определение. Порой, и правда, сложно отличить мифологию от религии. «Про Осириса и Тота» — это древнеегипетская** мифология или религия? Упрощая, можно ответить, что истории и сами понятия об этих божествах — мифология, а вот храмы, ритуалы прошения и почитания, институт жречества, запреты и предписания, этим жречеством формулируемые — религия. Мифология отвечает на вопрос «почему мир таков?», а религия — «как теперь в нём жить?». Религия, особенно древнего времени, чаще всего основана на мифологии данной культуры, но не всегда. Например, «приносные» религии (христианство на Руси), напротив, всячески боролись и продолжают бороться с местными мифологическими представлениями (но не тут-то было). Появление фигуры посредника (жреца, священника) обозначает ещё одно расхождение между понятиями: в оформленной религиозной картине мира божества сильнее дистанцированы от людей, тогда как в картине чисто мифологической никаких «переводчиков» не требуется. А имея в виду, что жречество, а позже — священство быстро было прибрано к рукам властьимущими, а то и пыталось составлять им конкуренцию, легко сделать вывод, что развитый и сильный религиозный институт — признак развитой же государственности. Вспомним северных шаманов и саамских нойд — где же там служение «храмов» государству? Какому государству? Попробуйте организоваться, когда Вам до соседнего семейства ехать неделю на оленях.
**Прошу прощения у специалистов за употребление такого вульгарного термина в целях упрощения повествования. Понятно, что «древнеегипетский» для египтолога звучит примерно как «симпатичный» для дизайнера.
***можно ли на этой основе заявить, что северные и скандинавские страны с их любовью к уравнению — культуры мифологии?
Прозелитизм — намеренное распространение своей религии и склонение людей к вступлению в неё, после чего новообращённых можно называть неофитами. Шире и метафорически означает также распространение своих убеждений.
Космогония — мифологические и впоследствии религиозные представления о начале мира (по крайней мере этой его итерации, если предполагается цикл).
Эсхатология — в противоположность космогонии, «сценарии» конца мира либо этого мира. Известнейшие примеры — Рагнарёк скандинавов или христианский Апокалипсис.
Теизм — легко распознать в этом слове конечную часть названий многих типов религиозных систем. Если, например, политеизм — это, дословно, «многобожие» (от греческих корней), то теизм — «какое-то -божие». Теист — это не безбожник-атеист; он уверен: «что-то или кто-то где-то есть», а вот кто или что — это он уже утверждать не берётся. А мы на этом основании как раз можем утверждать, что большинство наших современников (и даже соотечественников) — теисты.
Тотем — описываемый в мифах предок того или иного народа. Чаще всего это животное (по понятным причинам), но может быть и растение или природное явление.
Тотемизм — соответственно, религиозная практика поклонения тотему-первопредку, покровительствующему своим потомкам. По уже описанной схеме мифического каркаса религии в основе тотемизма лежит тотемический миф, то есть история о происхождении от ныне священного животного.
Современное понятие тотема в значительной мере упрощено и обозначает определение близкого по духу (или, в худшем случае, даже по навязанному кем-то календарю) животного и всяческие медитативно-сакральные практики без подоплёки происхождения. Если бы оная подоплёка сохранялась, ни о каком свободном выборе тотема речь бы не шла — ведь он обозначает именно общего для некоей родственной группы зооморфного предка.
Анимизм — концепция одушевлённости (обладания некоей нематериальной душой) не только человека, но и животных, природных объектов, а значит, существования духов. Это ещё не мифология и не религия, но их важная основа.
Шаманизм — следствие анимизма, обличение его в форму религиозных практик. Термин «шаман» изначально эвенкийский; на самом деле посредник, общающийся с духами, называется по-разному от культуры к культуре. Однако «шаманий» вариант уже стал общепринятым.
Панпсихизм — возникшее в античности развитие идеи анимизма, философская концепция, формулирующая одушевлённость всего сущего.
Антропоморфизм — наличие у животных человеческих черт в широком смысле — как душевных, так и физических (речь, понятия правил поведения, ношение одежды, бипедальность). Антропоморфизация, соответственно — присвоение этих черт. В Сети легко найти шкалу антропоморфизации, используемую ныне по большей части художниками и косплеерами; она, однако, может пригодиться и для понимания разнообразия форм мифических животных. Например, при минимальной антропоморфизации животное просто разговаривает, но выглядит «натурально»; при высшей персонажа со спины и в сумерках можно спутать с обыкновенным homo sapiens (если уши не торчат и хвост не распушён). Понятно, что антропоморфизация — неотъемлемая часть складывания понятия анимизма (всеобщей одушевлённости) и тотемизма (сакрализации нечеловеческих предков, чаще всего — предков-животных).
Гуманоидность — именно свойство тела, приближенная к человеческой; тогда как антропоморфизм — это, если можно выразиться поэтически, также форма души (и культуры), идущая вместе или по отдельности с внешним чеоовекоподобием. Можно быть антропоморфным, но не гуманоидным. Наш Змей Горыныч, скажем, говорит, и в этом он атропоморфен, но он не похож на человека — не гуманоиден. Как теперь понятно, именно гуманоидные существа при всей случающейся путанице понятий нас в контексте реконструкции не интересуют.
Зооморф — дословно «имеющий звериный облик». Может оно относиться и к альтернативному «прикиду» божества обыкновенно гуманоидного (например, ворона — зооморфный облик богини Морриган), и к «звериной» части в остальном гуманоида (Кернунн имеет зооморфную черту в виде оленьих рогов), и, что важнее в контексте нашего труда, к более или менее животному внешнему виду. Скажем, не раз будет говориться о противопоставлении гуманоидного и зооморфного (животного, звериного) пантеонов: большая часть божеств современных мировых и просто широко известных религий и мифологий именно гуманоидные, животным там отведена роль символов (иудаизм, христианство, ислам); частично зооморфные персонажи фигурируют в более древних или испытавших меньшее глобалистское влияние традициях (индуизм, верования Древнего Египта; кельтский пантеон); ну а поклонение именно животным, пусть даже порой оборачивающимся людьми, но
«по умолчанию» зооморфным, встречается лишь в таких «отдалённых» во времени и/или пространстве религиозных и мифологических системах, как сибирский или приполярный, выразимся так, шаманизм или верования не- и малоконтактных племён Африки и Амазонии — но и там можно найти божество-человека, а то и нескольких.
В данном труде понятие «зооморф» как более подходящее будет нередко заменять именование «животное», «вид». Дело в том, что в мифологическом контексте важны не конкретные виды и даже семейства. В мыши главное не то, что она Mus musculus или Apodemus agrarius, а её образ, повадки, локус обитания, влияние на древнюю и современную культуру. Более того, порой внутри одного вида животного имеет разную символику в зависимости от пола; самый очевидный пример — корова и бык; чуть более нюансированный — медведь и медведица.
Можно было бы повсеместно использовать только лишь понятие «зверь» — ведь в вульгарном, то есть народном, бытовом понимании оно означает любое, по сути, животное — но автору хотелось бы избежать путаницы с подклассом млекопитающих, известных также как «терии», а заодно и негативной ассоциации со «зверской жестокостью» и прочими дошедшими до речевого автоматизма эпитетами. Потому термин хоть и встречается для разнообразия, но не единолично.
Мифозой — безусловно интереснейшее и во многом тождественное «зооморфу» понятие («некто со звериным обликом»), но для нашей нынешней задачи является куда менее актуальным — ведь оно более узкое по двум пунктам.
Первый пункт проводит границу по степени фантастичности.
Мифозой — это по-прежнему зооморф: второй корень «зой» здесь, как и «зоо», отвечает за животное начало; но первый, «мифо» делает акцент на мифической природе. Если, говоря абсурдно, человек-«родновер» встретит в лесу особо крупного и удивительно доброго медведя, он решит, что это зооморфный облик Велеса. К тому же кто его, этого Велеса, знает — может, он изначально медведь. О любимой крысе дамы Н можно сказать, что это её зооморфное альтер-эго. А вот птица Сирин или Индрик (отечественный «кузен» единорога) будут уже мифозоями, ибо увидеть их, по крайней мере в рамках нашего мира и без вспомогательных веществ, мягко говоря, затруднительно. Потому заглавие и гласит «зооморфный-, а не «мифозоологический пантеон»: мы не включаем в него созданий, которых невозможно встретить в живой природе.
Второй пункт менее толерантен к бипедальным и вообще похожим на человека персонажам. Назвать мифозоем Ганешу или Пана язык не поворачивается. Это частично зооморфные божества. Если угодно, можно вспомнить (не особо чтимую автором труда) серию книг Роулинг и приведённый в ней спор о том, считать ли кентавров магическими животными или всё же субъектами права. Применительно к нашему случаю, при первом исходе они именовались бы мифозоями, во втором — зооморфами.
Зоолатрия — оставленное «на сладкое» важнейшее для нашего текста понятие почитания животных. Она может пересекаться с тотемизмом, объясняя сакральный статус того или иного зооморфа его родством человеку, а может и не пересекаться (почитают и всё тут, без семейственности; в этом случае ассортимент почитаемых, понятно, куда шире). Животные в зоолатрической картине мира, в отличие от мировоззрения, например, «зелёного» радикалиста, не сводятся к их биологической жизнедеятельности: к ним в обязательном порядке добавляется культурный и просто личный символизм. Такой подход может показаться экзальтированным, однако нелишним будет указать, что и в реальном мире быт среднего человека выглядит довольно-таки однообразно, а в свободе перемещения и вовсе куда ограниченнее, чем жизнь других видов — что не отменяет широты мира внутреннего и его ценности. Кроме того, устроив себе цивилизацию с отоплением, пенициллином и нейросетями, мы (homo sapiens sapiens) вынуждены были поставить многие естественные, казалось бы, процессы «на ручник»: контролировать питание, искусственно ограничивать стресс от шума — тогда как «животное» наше тело ещё живёт в условиях скудности ресурсов и тишины. В «диких» условиях контролировать нечего: еды мало и попадается она редко, самый громкий звук — рычание какого-нибудь медведя, а самый шумный субъект — сосед из близстоящей хижины; его, впрочем, можно сбагрить в качестве первой второму. Однако не следует и впадать в сколь соблазнительную, столь и обманчивую риторику «ad naturum». «Мать-природа» в представлении современного горожанина — идеализированная и неизменно благожелательная дискретная сила — а это, по крайней мере в практическом выражении, далеко от действительного положения дел. В «первозданной» природе, напомним, живут куда меньше, склеивают ласты (или отбрасывают копыта — смотря по видовой принадлежности) от царапины, с паразитами отношаются «на ты», горячей водой, обезболивающим и антибиотиками не располагают, а нередко и подъедают собственное лишнее либо слабое потомство. И это не жестоко — это необходимо для выживания.
И всё же идеализированно представление никуда не девается: ведь, вспоминая прекрасный анализ проблемы фольклористом Барковой, помимо дикости, болезней и грязи в природе больше и эмоциональной составляющей — смысла, фактуры, если угодно. К ней-то и тянется человек из царства пластика, стерильности и штампованного капитализма.
Против впадания в крайность полнейшего экзистенциализма и биофобии имеется и три более объективных аргумента.
Первый: однозначно «жестокой» биосферу тоже назвать язык не поворачивается. Природа не «добрая мать», но и не «злая мачеха». Последние исследования (плохая и непрофессиональная фраза, но лаконичности ради допустим её, хоть бы от экспедиции «Tara océans», показывают, что не бывает худа без бобра. «Бобёр» подразумевает, что «природные» бедствия представляют собой либо тёмную сторону медали «хороших» явлений, либо атрофированное последствие хороших некогда. Паразиты, скажем, способствовали появлению кожного покрова, полового размножения и тяги к гигиене.
Второй: в категоризационном пылу мы забываем о том, что и цивилизация, и порождённые ею «искусственные» объекты, и так самонадеянно противопоставляющий себя всему и вся человек — это тоже природа, и разграничение тут не то что неуместно, но и глупо, и ненаучно. Справедливо, однако, что ответ на вопрос, отчего же тогда мы документируем «вред» нашей жизнедеятельности для экосистем, ещё не найден; быть может, все процессы «задуманы» и на деле никому не вредят (аналогией может служить «катастрофическое» появление кислорода и другие массовые вымирания; гомеостаз ведь не в выживании конкретных амёб или динозавров, а в поддержании существования жизни в принципе); может, биосфера всё же «допустила промах» и эволюционировали мы на её погибель (что статистически маловероятно). В любом случае незнамо откуда человек не взялся и ничего отдельного собой не являет. Тут мы уже упираемся в философию интенционности: может ли природа быть априори гармоничной, идеально саморегулирующейся, обладающей, вот просто по умолчанию, этаким безусловным гомеостазом, и может ли у неё быть какое-либо намерение.
И аргумент третий: если разобраться, многие «зверские» обычаи животных куда более обоснованы, чем наши, «цивилизованные». Любой зоолог (а лучше этолог) подтвердит: демонстративные позы, рычание и меряние когтями, зубами и гривами используется для максимального избегания драки и смертоубийства; победителем в подобном споре почти всегда оказывается защищающий свою территорию; вроде бы жёсткая иерархия необходима для лучшей организации жизни группы; коллаборация и эмпатия, в том числе по отношению к иным видам, распространены куда больше, чем нам кажется — и так далее.
Последним из тезауруса, переросшего в предисловие, следует рассмотреть причины неистребимого и датирующегося самым зарождением нашим как вида желания ассоциироваться с тем или иным «зверем» (зооморфом). Ведь если немного подумать, человек такой же «зверь» — вполне себе примат, ничем не выделяющийся в череде других млекопитающих. И всё же этому примату приспичило находить себе альтер-эго. В книге «Культ зверя и славянские оборотни» Марины Голубевой на этом делается особый акцент. Ещё один хороший пример: в «проэкологической» кинофантастике вроде «Sweet tooth» или «Le règne animal» люди превращаются в животных — не обратно в человекоподобных предковых приматов, а именно в разных животных, как общность (кто в оленя, кто во льва). Практически во всех мифах и религиозных представлениях о начале мира также настаивается именно на отдельности категорий «человек» и «животное» (хотя биологически корректнее тогда уж «другие животные»).
Начавшись как небольшое отступление, рассуждение сие переросло в целый мини-трактат, а потому вероятные причины такой тяги к поиску «звериного альтер-эго» проще и удобнее разбить на пункты.
1)Непонимание ли это происхождения от приматов и последовавшее за этим почитание предков ложных? Но у современных людей, прекрасно знакомых с собственной эволюционной историей, это «хобби» не исчезает — напротив, ныне расцветают новые природоцентричные религии, и не стоит записывать всех их приверженцев в обскурантисты. Возможно, зоолатричкская идея живучее, чем эмпирическое знание? Тогда бы, предполагаю, она, идея, деградировала бы, как любой рудимент — но картина, повторюсь, складывается противоположная. Так, согласно исследованиям новых религиозных движений, едва ли не единственным общим местом всех их учений является как раз «природоцениризм». Кроме того, при этом объяснении пришлось бы признать существование намертво вклинившегося едва ли не в ДНК безусловного зоолатрического паттерна поведения. Наконец, почитание животных далеко не во всех традициях связывается с происхождением от них; да и происхождение это может вестись хоть от дождя или вот кукурузы (как у майя; и тем не менее зооморфный пантеон у них цветёт и пахнет). Вообще, не все зоолатристы — тотемисты и не все тотемисты практикуют зоолатрию; то есть не все почитатели животных считают их своими предками — и не все прослеживающие свой род от природных начал имеют в виду именно животных.
2)Можно добавить и равнение на более быстрых, свирепых, сильных — живучих, одним словом, — иновидовых соседей, желание заимствовать их черты по принципу имитативной магии (классификация Фрэзера). Также они, будем честны, сохранили завидную для нас простоту и ненамеренную честность действий (саботируемую, впрочем, некоторыми человекообразными приматами — но тем интереснее они становятся).
3)Правомерно утверждение, что человеку в процессе культурной эволюции понадобились как сакральные (объекты зоолатрии), так и художественные (зооморфный символизм: скажем, мудрая сова) и морализаторские (хитрый лис) образы-метафоры, которые он не преминул почерпнуть в мире фауны — это образы не столь личные, каковыми они были бы на прямых примерах, и потому более безопасные. Иносказательная, метафоричная природа этих образов подчёркивается тем, как резко она порой контрастирует с реальностью (ничего особо «добродетельного» во льве нет) и как разнится географически и хронологически (образ ворона, летучей мыши, медведя сильно варьируется от народа к народу и даже от эпохи к эпохе в одной культуре). Расцвета метафорический подход достигл, конечно, в католических бестиариях. Однако никакая культурная традиция не может, думается, так прочно врезаться в психику, да ещё и так надёжно наследоваться, как этого добились зооморфные архетипы. Кроме того, можно даже разделить важность зоомофов архетипическую (довольно стабильные значения) и культурную (значения очень вариабельные).
4)Ещё одна возможная причина, быть может, не особо научно звучащая — некое подсознательное стремление к контакту, более того, взаимовыгодному взаимодействию («симбиоз» подразумевает отсутствие сознательного порыва; но если угодно, можно использовать и такое слово) с другими видами — это та самая биофилия потФромму, сформулированная как крепкая любовь к природе у Дольника; он, кстати, на её констатации не останавливается и выводит даже пользу для сельского хозяйства, каковая получается, ежели им заняты «3-5 процентов» «обладающих генами земледелия» людей.
5)Следующая мысль. Всё то же уже упомянутое стремление к смыслу и бегство от «расколдовывания мира» по Веберу ведёт к отстранению от своего вида как от излишне цивилизованного. Возьмём любое фэнтези (картинку, книгу, кино) с цивилизацией (других) животных. Есть у них зоолатрическая система с почитанием других видов? Нет. А всё потому, что нам, авторам, кажется, что эти самые другие животные — в отличие от нас — полноценны и в зоолатрических образах не нуждаются (заметим, что «тотем» означал бы именно предка, потому при обозначения сакральности зооморфов мы о нём не говорим). Нам же развить такую «самодостаточность» — или вернуться к ней? — не позволит принципиально иная модель выживания и эволюции, основанная не на приспособлении к среде, а на её изменении. К тому же, развив себе неплохие мозги и культуру, мы априори принуждены к саморефлексии и к поиску идентичности в окружающем нас мире, ergo, к осознанию себя как отдельного и довольно-таки фрикового вида — и к вытекающему из этого осознания одиночеству. Заметим — пусть это из несколько другой оперы — что во многих религиозно-мифологических, а то и философско-эзотерических системах именно осознание себя и желание прервать своё одиночество является императивом некоей мифической первородной сущности к космогонической деятельности (Брахман; Атум).
Думаю, не станет большой неожиданностью признание в том, что автору «…пантеона…» приятнее придерживаться по первому нерешённому вопросу точки зрения наличия если и не интенционности, то безусловного гомеостаза, а по второму — неистебимости зоолатрических тенденций. О корнях подобных воззрений подробнее будет сказано в следующем, втором, параграфе — …
II)Причины попытки реконструкции
Надеюсь, потенциальные читатели, памятуя о художественной, авторской сути данного труда, потерпят минуту «просебятины».
II.1. Интерес к мифам
Фиаско в моей подготовке к биологическому факультету, упёршейся в страх паразитизма и прочих физиологических подробностей, для матери ничем удивительным не стало — потому что, по её меткому выражению, мышление у меня «мифологическое». Она, нужно сказать, придерживалась очень хорошей философии культурного воспитания, в полном соответствии с моими же поздними (и не только моими) соображениями проводящая аналогию этногенеза человечества с онтогенезом конкретного индивида. Поясняю эти «ругательства» на практике: индивидуальное развитие человека отражает исторический путь человечества, а значит, заключает мать, сперва ребёнку нужно читать мифы, затем сказки, басни, а потом и до литературы дойдёт. Так что любимой моей книгой была «Одиссея» гекзаметром и пособие «Мифы и звёзды», одними из любимых мультфильмов — «греческая» советская серия; а играла я в оленей-ветки и собственно в Одиссея. Ближе к школьному возрасту мои загребущие мозгощупальца добрались до мифологического Египта, затем до кельтов, потом отыскали анималистическое фэнтези, например, про лис — а дальше дело вышло из-под контроля: в семь лет я это фэнтези строчила сама, в десять-одиннадцать болтала с отцом о северных шаманах, полумифических латышских крысах и демографических волнах зайцев (представлявшихся мне некоей стихийной хтонической силой), а годам к двадцати и сама вовсю мучила мать околомифическими вещаниями.
II.2. Неприятие гуманоидных пантеонов
Но увлекают автора не просто мифы, архетипы и наследующее им фэнтези в широком смысле — а относящееся именно к зооморфам. Число человеческое мне всегда казалось — и продолжает казаться - в плохом смысле странным, недоделанным и пустым. Регулярно ударяясь в люто-дремучую (или же абиссально-глубокую) саморефлексию, я довольно быстро вывела закономерность, по которой все до единого мои интересы и склонности можно свести к зооморфным архетипам. Вот лишь два не самых очевидных (в отличие от кино или литературы с легко представимыми «звериными» сюжетами) примера, от общего с этому частному:
Языкознание, иностранные языки > Русский язык > русская культура > русский фольклор > сказка как жанр фольклора > сказки о животных;
Дизайн интерьера > объекты декора и художественные изображения > статуэтки и изображения животных.
Отсутствие в мифологии — да и любом художественном произведении в принципе — важного для истории (но также, непременно, приятного мне лично) животного сразу дискредитирует сюжет в моих глазах. Соответственно, из наиболее известных широкой публике божеств и мифических существ мне симпатичны Кернунн, Пан, шри Ганеша; ещё более — именно полностью зооморфные герои мифов, сказок, басен и прочего (Мяндаш, гаргульи, мышка-норушка, Ренар), а из типов сказок и других мифопоэтичемких жанров ближе всего, ясно, эпос животный (сказки и мифы о животных, соответствующие тотемические мифы, бестиарии, «Роман о лисе», басни и так далее). Мне даже украшения и узоры без зооморфных мотивов не нравятся — что уж говорить о мифах и религиях, концентрирующихся на человеке. Как?.. Почему?.. Что в нём вообще может быть священного и восхищающего, если ни рогов, ни клюва?
Однако — и таковая особенность мышления уже описывалась в конце «тезаруса» — интерес мой касается, но не сводится к эволюции, физиологии и даже психической деятельности самих отличных от человека видов. Увлекает меня не только, выразимся так, взгляд на животное изнутри (как оно есть: пасётся, спит), но и его образ извне (каким его видит и осмысляет — описывает, трактует, ассоциирует, рисует, ваяет, сочиняет — человек), а также образ архетипичный, скрытый (неведомый ни самому человеку, ни тем более зверю). Последний наверняка покажется притянутой эзотерикой, но всё же имеет под собой некоторые основания, а «Юнг по этому поводу точно бы что-нибудь сказал».
Чтобы убедиться в незаменимости зооморфов в нашем сознании, пробуйте неделю — хотя бы день — подмечать, где они Вам встречаются. На Вас тут же свалится уйма любопытного; привожу самые простые, бытовые для моего современника и соотечественника категории с конкретными примерами в скобках:
1)Реклама: маскоты, эмблемы, дизайн упаковки (творог «Простоквашино», машины «Газель», олимпийский мишка, кит-логотип нейросети Deep Seek);
2)Игрушки и игры (мировой медведь Тедди, многочисленные совомедведи, мамонты, ктулхи из игровой индустрии, отнюдь, кстати, не детской);
3)Прикладное творчество (принты на футболках, львы-изразцы в музеях, олени на свитерах и «Утро в сосновом лесу» на подвесном ковре; украшения с «тотемными», в современным значении термина, животными);
4)Поговорки и эпитеты («волком воет», «церковная мышь»);
5)Кино и мультипликация (от Микки Мауса никуда не деться, но патриотично вспомним странствующего в туманах ёжика и «Смешариков». Были бы они столь популярны в человекоподобии? Не были бы!);
6)Топонимы (Лисий нос, Арктика — от, вообще-то, arctus, «медведь»);
7)Имена и фамилии (у нас это прежде всего Лев, хотя, если верить лингвистам, Вашего пра-прадеда вполне могли звать и Волком, и Бараном; а за бугром нынче «зоопарка» больше: Бьорн, Бернард, Леопольд; фамилии же бросаются у глаза — и уши — и у нас: Вороновы, Коршевы, Медведевы…);
8)Антропо-, а чаще зооморфизация вещевого мира (умные колонки с глазками, рожки для обуви в виде змеи или с навершием в виде животного);
9)Символические и/или вполне действующие персонажи разной степени соотношения зооморфности и антропоморфизма в художественных сюжетах: единороги, овцы, мыши, козы, обезьяны у Мураками, лисы Экзюпери и Фрая и так далее, и тому подобное, несть им числа;
10)Явная склонность к смешиванию человеческого и животного: отсюда многочисленные персонажи с зооморфными чертами в видеоиграх, на фестивалях, в качестве игрушек, на рисунках.
11)Отдельный пункт затрагивает роль животных — реальных, сказочно-антропоморфных, мифических — в педагогике. Не сказала бы — собственно всем настоящим текстом «не говорю» — что к зооморфным образам чувствительны исключительно дети, но «достучаться» до вторых с помощью первых совершенно точно проще. Как было сказано в замечательной, но увы, не находимой повторно статье, «животные учат детей вести себя по-человечески». Наивно, тем не менее, и утверждать, что дети изначально добры. Ничуть не бывало! Утверждение вроде того, что молодняк «в силу своей детской непосредственности (…) полностью принимают сторону обездоленных и угнетенных» походит на викторианские нравоучения, но никак не на изучение реальных детей. Это я утверждаю как существо, симпатизировавшее (и продолжающее сию политику) исключительно антагонистам, гуманоидным и нет (крысам из «Путешествия Нильса…», Снежной королеве, всяческим вампирам и ко). И я такая не одна.
***
С учётом вышесказанного (вышенаграфоманенного) проще становится понять возникновение затеи реконструкции воображаемого свода зооморфных божеств, гипотетически возможного для родных автору регионов (нынешний Санкт-Петербург; Латвия) и смежных с ними территорий. Некоторые элементы этого свода по сравнению с реально существовавшими или существующими традициями упрощаются, заимствуя только некоторые или вовсе одну сторону символизма (мышь, волк) или, напротив, развиваются (о лисе как об объекте почитания берестяных грамот не нашлось, но известно уйма сказок); где-то заимствуется практически без изменений (медведь, ворон и ворона), а где-то в большей степени конструируется (белка, коза, овца).
III)Устав
Любое, пусть и гипотетическое, убеждение или учение, тем более подразумевающее формирование коллектива единомышленников, требует разработки свода правил — иначе не сообщество будет, а лютое анархичное laissez-faire.
III.1. Отказ от гуманоидных и географически отдалённых божеств
Полностью гуманоидные божества, а также оные, не относящиеся к обозначенному параграфе IV.1 региону, допускаются в качестве объектов изучения, в контексте обсуждения культурного влияния и для прослеживания аналогий, но не в качестве самостоятельных объектов почитания, так как это противоречило бы замыслу реконструкции. Наделяясь, по необходимости и в зависимости от случая, антропоморфными чертами (одежда по традиции до XV века; речь, культура), зооморфы пантеона являются самостоятельными объектами поклонения без связи с фигурой-человеком и тем более без человеческого альтернативного облика. Аналог — Кутх или лис Ренар, наша Лиса-Патрикеевна.
III.2. Отказ от негативной символики зооморфов
Средневековая, по большей части европейская, более того — католическая традиция бестиариев (трактатов о животных; от латинского beastia, «зверь») предписывает искать в них не подробности поведения и жизнедеятельности, а заложенную богом мораль. Ввиду известной строгости нравов той эпохи мораль получалась не всегда благая — и под антипримеры подпала чуть ли не половина известных видов. Как легко понять, сама идея описываемого в данном трактате умозрительного пантеона, концентрирующаяся именно на сакральных зооморфных фигурах, несовместима с подобными трактовками. Географические и культурные причины центральной роли описанных в перечне животных (параграф V) обозначены в параграфе IV; не стоит забывать и о личных симпатиях и антипатиях — однако априори ни один зооморфных персонажей, что из описываемых двенадцати, что принадлежащий к любому другому, реальному или вымышленному виду, не должен наделяться негативным значением.
III.3. Отказ от агрессивного прозелитизма
Несмотря на твёрдость убеждений автора реконструкции, он уважает все религиозные и философские убеждения (и даже их носителей!), к чему призывает остальных. Рассказ об освещаемой здесь идее всячески приветствуется, однако навязывание её настоятельно не рекомендуется.
III.4. Свобода предпочтений
Не обязательно концентрироваться только на животных из перечня, и напротив, вовсе нет обязательства почитать всех упомянутых в нём. Вполне можно иметь личные симпатии и даже стойкие антипатии. Важнее разделять почтительное отношение к фауне в целом (равно как к природе вообще) и поддерживать первые три пункта устава.
IV)Критерии отбора мифозоев
IV.1 Географический и хронологический критерий:
Целью нашей реконструкции является описание гипотетического зооморфного пантеона, будто бы чудом сохранившегося из периода до господства в мифологическо-религиозных представлениях гуманоидных божеств. Это вещь по определению архаическая (уровня развития нынешних малых северных народов; то есть тут уместнее мать-зверь, а не аналог Деметры; скорее даже недавнего уровня этих народов; марксистская шкала «развитости» известно упрощает ситуацию, но здесь оно уместно) и не подразумевающая культурного космополитизма, а потому зооморфы-потенциальные объекты зоолатрии должны относиться к региону, родному для автора и последователей идеи географически, генетически (хотя бы на глубину 3-4-х поколений) и культурно.
Так важнейшими факторами для очерчивания круга видов стали: источники для реконструкции (а именно, разнообразный фольклор) , география, фаунический состав и хронология межкультурных контактов.
Жанры и периодизация опорного фольклора:
Символизм и сферы влияния рассматриваемых в данной работе зооморфов определяются архаическим и классическим фольклором народов Ингерманландии и, в силу исторической близости, соседних культур (прибалтийских, финно-угорских, скандинавских, составляющих в совокупности Циркумбалтийский регион) в форме: быличек, сказок, загадок, песен, частушек, пословиц, мифов, орнаментального и обрядового символизма и т д.
Становление архаического фольклора, выделение его из разрозненных верований по всем исследованным регионам связывают с разложением родоплеменного строя, начавшееся в нашем случае в V веке до нашей эры. Тогда зародились более или менее сохранившиеся социальные институты, ремёсла. Именно этим периодом «датируются» заговоры, мифологический эпос, древнейшие обряды и ритуалы, обрядовое «декоративно-прикладное» творчество. Объясняется эта связь тем, что у «организовавшегося» общества возникает потребность обосновать и/или объяснить (уж простите за повтор) те или иные порядки, природные и жизненные циклы; оно задумывается о фундаментальных понятиях и проблемах вроде начала и конца мира (=своей местности), происхождении человека (=своего народа), загробном бытии и о силах природы. Правда, даже далеко не все развитые и, не побоимся сказать, великие цивилизации дошли до внятной эсхатологии (если что, об этом у автора «…пантеона…» есть небольшая заметка).
Классический же фольклор складывается с образованием более или менее крупных и сильных государств, когда расцвета достигли культурные и торговые контакты и усилились военные противостояния (в нужном регионе — торговля и культурный обмен со Скандинавией, «открытие» ею приполярных зон; навязанное христианство византийского образца и соответственно возникшее двоеверие; эпоха монгольских завоеваний). Для нас это IX-XV века нашей эры — формирование Древнерусского государства и королевств на территории нынешних Дании, Швеции, Норвегии. Именно в этот промежуток появляются былины, пословицы и поговорки, загадки, сказки; записан скандинавский эпос и сложено «наше всё» в виде «Слова о полку Игореве» (сохранившего, надо сказать, уйму архаики).
Для порядка скажем о современном фольклоре, который по крайней мере для России (тогда Российской империи) начался с XVIII-XIX века. Отличается он от предыдущих периодов прежде всего тремя факторами:
1)Радикальной сменой жизненного уклада «фольклорогенной» страты населения, то есть крестьян (липовая отмена крепостного права, крупные войны, развитие промышленности, затем и вовсе коллективизация, выделение пролетариата);
2)Появлением профессионального, «нарочитого» искусства, а позже и того пуще — «потокового» его производства (одежды, мебели, декоративных объектов), лишённых значимой доли символизма (и снова милости прошу заглянуть в мою же заметку о смысловых компонентах вещи);
3)Начало культурой саморефлексии, связанной не только со вторым пунктом (стиль пришлось создавать нарочно, так как создатели его от традиции были уже оторваны), но и с изучением теории искусства и фольклора — что, кстати, привело к формированию так называемой «кабинетной мифологии» (притянутой за уши потирающими шишки от граблей учёными-первопроходцами этнографии). Прежде носители некоей культурной традиции — скажем для смеха, вышивания северных оленей на рукавицах — не могли сделать от неё ни шага отступа. И не потому, что придерживались художественного консерватизма, не любили медведей или не умели больше ничего вышивать — им в силу крайней ритуализированности жизни и географической обособленности, значительной роли наследственной преемственности и железобетонного конформизма просто и в голову не приходило считать эту традицию чем-то особенным, подлежащим осмыслению, эволюции, стилизации. Вот ты пьёшь-ешь (тоже что-то строго положенное и в положенное же время), выходишь замуж-одеваешься (по обычаю, естественно) — а вот вышиваешь строго определённых оленей именно на таких варежках. А скорее даже вяжешь.
География и природные зоны:
Циркумбалтийский регион (далее, для краткости, иногда просто «регион») — пространство вокруг Балтийского моря, в котором можно выделить три «сотрудничающих» культурно- климатических зоны:
1)Южно-балтийские лесостепи (поля, луга, смешанные леса; из современных стран это Польша, Германия, Литва, Дания);
2)Бореальная лесная зона (тайга, озёра, хвойные леса; Швеция, Финляндия, Норвегия) (и как периферия — арктический регион Лапландии и российского Крайнего Севера).
3)Прибрежно-дельтовая зона (лагуны, дельты, болота — Эстония, Латвия, Ингерманландия — то есть нынешние Санкт-Петербург и Ленинградская область).
Время:
Культурная общность, характерная для циркумбалтийского региона,
прослеживается ещё с рубежа III-ІІ тысяч лет до нашей эры, то есть с
эпохи средней бронзы, и связывается с ископаемыми культурами шнуровой керамики и боевых топоров (индоевропейскими племенами-предками балтов, славян и германцев). Произошло это уже после одомашнивания мелкого и крупного рогатого скота (имевшего место за 10-6 тысяч лет до нашей эры), но ранее «договора» с северным оленем в приполярных регионах (за 3 тысячи лет до нашей эры; а так как одомашнивание это — важная часть местных мифов, «полярную» мифическую традицию можно назвать «младшей сестрой» циркумбалтийской культурной общности). Интересно, что основной массив рассматриваемой предковой культуры, которая лингвистически выражена в прабалтославянском (возник примерно за 2000 лет до нашей эры) и прагерманском языках (500 лет до нашей эры) эволюционировал уже «на месте», а нововведения вроде того же одомашнивания скота приходили в результате контактов с соседями, а не замещения населения. То есть теоретически возможно найти ещё более раннюю общность — но её пока не откопали. Арктическая Фенноскандия (приполярные регионы нынешних Дании, Швеции, Норвегии) выделяется и происхождением (это протосаамы
и Уральская языковая семья) и, как уже упоминалось, более поздним временем становления стабильной культуры (1,5-1 тысяча лет до нашей эры). Но в данном тексте она упоминается из-за близких и ранних контактов с ядром затрагиваемого региона, а именно, с неугомонными викингами (репутация северных нойд как особо сильных колдуний появилась не зря).
Позднее (в эпоху — опять! — викингов, VIII-ХІ века нашей эры) уже разошедшиеся скандинавская, балтская, финно-угорская культуры вновь встретились благодаря военно-торговым контактам, прежде всего скандинавским (снова викинги). Это привело к активизации обмена не только товарами, но и мифологическими сюжетами, технологиями и социальными порядками.
IV.2. Критерий культово-символического статуса:
Многие достойные животные, обитающие и обитавшие, а также разводившиеся и разводимые на обозначенной территории, не попали в перечень, сокращённый для большего символизма до двенадцати, по числу месяцев, позиций плюс несколько локальных видовых альтернатив. Произошло это оттого, что они не фигурируют или почти не фигурируют в мифах, сказках, пословицах (…) нужного региона.
Уже говорилось, что методы реконструкции для составления пантеона применялись самые разнообразные, причем с опорой и на фольклорные образы, и на биологические свойства видов. Приведём здесь для большей ясности краткие примеры modus operandi:
Волк — упрощение: в скандинавской традиции Фенрир, чудовищный волк-сын Локи и, согласно предсказанию, будущая погибель мира, а также его дети Сколль и Хати, что пожрут луну и солнце, точно не белые и пушистые. Но у них же Гери и Фреки — верные спутники Одина. У славян волк тоже тип противоречивый: в сказках волшебных это помощник героя — а значит, с некоторой вероятностью, в зоолатрическом и/или тотемическом прошлом он фигурировал среди почитаемых зооморфов. В пользу этой же гипотезы говорит нелепый образ волка-балбеса в «животных» русских сказках: это «шутовское» амплуа досталось многим прежде уважаемым зооморфам вроде Кутха Сибири и Арктики или лису Северной Америки. Однако волк связан и с «нечистой» (сверхъестественной и опасной) силой; волками именуют семью жениха, «чужеродную» для невесты; в них же злостные ведуньи превращают всю свадебную процессию. В нашем же пантеоне у волка осталась символика взаимопомощи в трудные времена (декабрь), стойкости и оправданной суровости.
Лиса — развитие: никаких явных следов почитания её не сохранилось — но незаменимость лисы/лиса как трикстера по всему миру и в русских сказках и даже поговорках явно не беспочвенна. После отсечения негативной коннотации и с учётом настоящих биологических особенностей лиса получила символизм хитроумия, приспосабливаемости, «приуроченный» к октябрю.
Ворон — заимствование почти без изменений в рамках региона и у соседей: у сибирских и приполярных народов Кутх — незаменимый персонаж (и трикстер, и первопредок, и демиург, и культурный герой); у скандинавов символ мудрости и связующее звено между асами и людьми (а конкретнее, два ворона, Хугин и Мунин — посыльные Óдина); ну а судя по роли «заведующего мёртвой водой» в русских былинах («Отчего перевелись богатыри на Руси») и сказках («Марья Моревна»), аналогичную славу он имел и у славян.
Белка — конструирование на малых фольклорных данных и на природно-хозяйственных свойствах: если и существуют в какой-либо мифологии «беличьи» божества, то автору они не известны. Зато только у совсем лишённого поэтического мышления человека зверьки рода Sciurus не ассоциируются с чем-нибудь запасливо-осенне-уютным. К закреплённому за ними в перечне сентябрю реальные животные как раз уже активно запасают провизию в виде орехов, шишек, желудей, ягод и плодов (последние созревают именно к осени). Кроме того, интересен беличий персонаж по имени Рататоск из всё тех же скандинавских мифов: он ничтоже сумняшеся скачет вверх-вниз не по чему-нибудь, а по мировому ясеню Иггдрасиль, передавая оскорбления между змеем Нидхёгг, грызущим корни, и устроившемся в обличие орла на кроне ётуном Хрёсвельгом, от взмахивая чьих крыльев происходит ветер. В славянской образной традиции белка по очевидной причине ассоциировалась с огнём и даже имела репутацию «распространителя пожаров». В нашей трактовке этот негативный символизм убирается, а значение достраивается до олицетворения трудолюбия и предусмотрительности.
Наконец, логично утверждать, что члену сообщества, интересующегося «…пантеоном…» следует уделять особое внимание животным, обитающим в его регионе и играющим важную роль именно в его мифологии, культуре, хозяйстве. Так, на территории Ленинградской области северные олени водятся разве что в зоопарке, тогда как в Лапландии это, не побоюсь громкого слова, ось мира.
IV.3. Личные предпочтения автора
Следует напомнить, что предлагаемое описание пантеона при всей основательности подхода остаётся авторским произведением-вариацией на тему мифологии, а не «настоящим» научно-исследовательским трудом. Он во многом несёт отпечаток личных предпочтений литератора, мифолога-любителя, потому в нём нет таких, например, животных, как кошка или собака — при всех их хозяйственной важности и приличном культурном следе.
V)Перечень зооморфов и его структура
V.1 Структура перечня пантеона
1)Животное, вернее, зооморф, порой объединяющий схожие символически виды
2)Месяц
3)Символизм
4)Привязка к известному празднику, бытующему в регионе, в том числе из новых языческих традиций, вошедших в популярную культуру
В раннем варианте добавлялись также следующие пункты, но по размышлении они были отброшены:
5)Культурное обоснование в рамках региона;
6)Природно-хозяйственное обоснование в рамках региона — с этими двумя пунктами перечень стал бы чрезмерно многоречивым, да и что-то в любом случае было бы упущено. Обоснования можно найти в литературе и других источниках, приведённых в последнем параграфе.
7)Аналог этого же зооморфа в других культурных регионах — опять же, был бы слишком длинным, а также запутал бы читателя, ведь в некоторых отдалённых от рассматриваемого регионах значение животного может также сильно отличаться.
В конце перечня также приведены альтернативы некоторым зооморфам и пояснения не самых очевидных отличий символизма.
Перечень отражает годовой и жизненный цикл как зооморфов (а мы, напоминаем, берём их, а не мифозоев; то есть базируемся на реальных видах, а не вымышленных), так и народов, исторически населявших регион. Тем не менее он не обладает зодиакальной функцией и не ограничивает период почитания животного присуждённым ему месяцем. Периодизация служит скорее для метафоричности, отображения обоснованности выбора именно этих зооморфов и в угоду пристрастившемуся к «животному» китайскому календарю согражданам.
Наконец, следует повторно обратить внимание на полное отсутствие в идеях автора иерархии в уважении как по отношению к предлагаемым зооморфам, так и к другим видам.
V.2 Перечень зооморфов пантеона
I)
1)Лось
2)Январь
3)Стойкость, стабильность; основополагающие принципы и потребности каждого живого существа и самого мироздания (безопасность, устойчивость, доступность пищи, безопасность в коллективе, свобода пути).
4)Новый год/Йоль
II)
1)Коза
2)Февраль
3)связь с мистикой и ушедшими предками; архаика; принцип жизни как игры, маскарада (более игривый подход, чем ворон); баланс потустороннего и бытового
4)Масленица
III)
1)Ворона
2)Март
3)Пробуждение, начинания, забота, новое, дети (в широком смысле: непосредственность)
4)Вороний праздник (именно ворОны) финно-угорских народов
IV)
1)Медведь
2)Апрель
3)мужская сила/защита семьи(в случае медведицы); инициация, совершеннолетие (прямой и переносный смысл); прямой решительный подход
V)
1)Заяц/кролик
2)Май
3)молодёжь, озорство, заигрывания, эротика и плодородие
4)Пасха/Белтейн
VI)
1)Овца
2)Июнь
3)дом, достаток, спокойствие и благополучие; чистота помыслов, беззащитность, кротость
4)Лиго/Мидсоммар
VII)
1)Корова
2)Июль
3)материнская и, шире, родственная забота, безусловная «отдача», альтруизм, но авторитетный, требующий уважения; связь с живыми предками
VIII)
1)Мышь
2)Август
3)интуиция, подход «тихой сапой»; уют, гармония в своём «мирке»; обустройство дома, хозяйство не на показ, грамотный подход к делу
IX)
1)Белка
2)Сентябрь
3)упорный, иногда монотонный труд без уныния — но скорее социальный; предусмотрительность, предприимчивость
X)
1)Лиса
2)Октябрь
3)изворотливость, независимость, хитроумие, творческий подход; осторожность
XI)
1)Ворон
2)Ноябрь
3)учёность, мудрость, мистицизм
4)Самайн
XII)
1)Волк
2)Декабрь
3)баланс между социальностью и твёрдостью позиции, умение добиться своего, храбрость, активная позиция
V.3 Альтернативы редким или отсутствующим в некоторых зонах зооморфам
Локальные альтернативы образу лося в местах его отсутствия или редкого обитания:
Благородный олень — в южно- и юго-западно-балтийском секторе: север Польши, Литва, Латвия, северо-восток Германии, юг Швеции и близкие смешанно-лесные зоны.
Северный олень — в северофенноскандском секторе: Лапландия (Норвегия, Швеция, Финляндия), север Карелии и смежные бореальные территории с историей оленеводства.
Приполярная альтернатива овце — нерпа/тюлень.
О чайке:
Чайка (зооморф, объединяющий различные виды рода Larus, а также реже встречающихся птиц со схожим обликом, образом жизни и культурным «имиджем» вроде альбатросов) не попала в основной перечень, так как не имеет устойчивой календарно-обрядовой привязки и сколь-нибудь развитого культа или роли в сюжетах фольклора региона. Однако её символизм - творческая свобода, странствия, приспособляемость, голос стихий (ветра и моря) - может быть близок многим последователям, особенно в прибрежных зонах (включая автора). В системе пантеона она тяготеет к весенним месяцам (март-апрель) в силу биоритмов (брачный период — ток), но не замещает собой ворону или иного зооморфа.
V.4 Краткое пояснение разницы символизма отдельных зооморфов
О разнице белки и мыши (общее — хозяйство, запасливость):
Мышь — «кладовка», акцент на внутреннем мире в прямом и переносном смысле; белка — открытая миру деятельность.
О разнице овцы/нерпы/тюленя и коровы (общее — дом, семья) :
Овца и её локальная альтернатива, нерпа/тюлень — несомненно, источник пищи и благополучия (и самый что ни на есть прямой, и символический), но источник беззащитный, скорее наивный и бессловесный. Корова же — более авторитетный символ — заботливый, но требующий уважения взамен.
Ворона имеет отношение не столько к домашнему очагу или родству, сколько к обновлению, надежде, детской (в хорошем смысле) непосредственности и непредвзятости.
О разнице лося(/благородного оленя/северного оленя), волка и медведя (общее — сила духа):
Лось (и другие оленевые) — сильный, но абсолютно мирный, даже пассивный, не идущий на бурную инициативу символ.
Медведь — «каменная стена», в случае нужды превращающаяся в каменный таран.
Волк — более активная, деятельная сила, что преминёт вступить в союз для достижения цели.
VI)К вопросу обрядовости
Современный человек, особенно горожанин — по крайней мере обитающий в очерченном регионе — при всём желании не может рассуждать и вести себя с позиции предка с его куда более мифологизированным мышлением. Мифологизированность, справедливости ради, никуда не делась и проявляется едва ли не ежедневно, но всё же было бы странно предлагать, грубо говоря, пляски вокруг костра, переодевание в шкуры и ношение черепа поверх шляпы. Отмечу также, что неестественные, а порой и подозрительные в глазах стороннего наблюдателя обряды и ритуалы — одна из причин маргинализации новых языческих движений, даже официально зарегистрированных и обзавёдшихся большим числом последователей.
В силу вышеразъяснённых причин внешние и личные проявления интереса к проекту «…пантеона…» ни в коей мере не регламентируются, а остаются «карт-бланш» для каждого индивида. Ниже приведены лишь некоторые предложения.
1)Предметы декора: статуэтки, брелоки, игрушки, изображения на бытовых предметах.
2)Мотивы в одежде и аксессуарах: принты и рисунки, бижутерия , украшения и так далее. Но не доводите до того, чтобы Вас путали с радикальными субкультурами.
3)«Звериное» мышление для улучшения психологического состояния: нет, не чесание ногой за ухом, питание с пола или разговоры про абырвалг. Приведу личный во всех смыслах пример: мне как «невротику» со стажем унять психику немало помогает представление себя вовсе не озабоченным всем и вся homo. Ниже — некоторые забавные, но действенные приёмы успокоения ума «звериными» методами, одобренные, кстати, профессиональным психологом:
При внешней агрессии, стрессовой обстановке: хорош образ белого медведя. По возможности рекомендуется надеть шапку или капюшон, прикрыть глаза, принять уверенную, расслабленную позу или перейти на твёрдый, размеренный шаг. Вот идём мы по снегу полярной ночью или лежим в берлоге. И ночь тёплая, и берлога — у нас шкура ого-го. Никто не страшен — мы, вообще-то, самый крупный и мощный наземный зверь. А снаружи, перефразируя поговорку, хаски лают — ветер носит.
В ситуации тяжёлого выбора, в сложных периодах: будем вороной или чайкой, никому ничем не обязанной: захотел и улетел; захотел и клюнул противника по башке; захотел и спрятался под крышу.
При переживаниях, повышенной ответственности, моральной нагрузке, тревожности: представим себя тюленем. Вот Вы лежите на льдине или на берегу Байкала и балдеете. Вставать никуда не надо. Вам нечем вставать — Вы тюлень. Очень весело и эффективно даже поперекатываться из стороны в сторону на спине, похлопывая себя ладонями-«ластами».
4)Благотворительность и волонтёрство в фондах помощи и защиты животных (не обязательно описанных видов — любых, по Вашему усмотрению).
5)Изучение зооморфного символизма, мифах о животных (тотемических и не только), их роли в искусстве, истории и повседневности, а также реальной жизнедеятельности (этология, зоология, палеонтология).
VII)О будущем идеи
Разумеется, как и любая только оформившаяся концепция, «…пантеон…» может и должен развиваться, а возможно, и ветвиться на отличающиеся в нюансах школы мысли. Основываясь на знаниях о течениях в сфере философии, искусства и мистицизма, могу предположить следующие пункты эволюции, что могут иметь место в связке или по отдельности:
1)Расширение географии с региональными изменениями. Вполне вероятно — более того, для автора приятно и желаемо — чтобы его начинание распространилось не только среди пары интересующихся лиц из того же города или региона, но и жителей совсем других земель. Благо идеи зооморфов как центра религиозно-мифологической картины мира легко переносятся в любую географическую точку: везде, где существует человеческое общество, существуют символические ассоциации и легенды о других животных.
2)Расширение пантеона до частично, а не полностью зооморфных существ (вроде Кернунна, Ганеши, Тота, Сунь-Укуна, Седны). Это может быть эволюция центрального течения (скажем, степень антропоморфизма зооморфа будет варьироваться в зависимости от контекста), так и отдельная ветвь, обращающаяся именно к более гибридным существам, имеющим больше человеческих черт. В зависимости от сочетания или дискретности по отношению к пункту 1 (расширение географии), это могут быть как уже хорошо известные персонажи мифологий, чьё бытование подтверждено наукой, а могут быть и герои совершенно новые.
Ничего криминального в таком расширении и/или размывании идеи я не вижу. Оно помогло бы охватить иные ассоциации и функции персонажей пантеона, недоступные им в полностью зооморфном виде. В конце концов, можно сколько угодно любить, скажем, медведей, но симпатичным во взрослом смысле будешь считать представителя своего же вида. А этот тип эмоциональной привязки, признаем, немаловажен — иначе не было бы такого количества нимф, венер, дионисов и прочих божественно (в двух смыслах) сложенных и художественно раздетых натур.
От нежелательного перехода к полным гуманоидам идея защищена самой своей концепцией, в центре которой НЕчеловеческие фигуры. Зачем плодить сущности и выдумывать очередное мистическое движение с божествами-гуманоидами, если есть, например, новые «околокельтские» объединения, асатруа или, на худой конец, викка.
3)Зодиакальная привязка
Её автору идеи хотелось бы избежать — более того, зацикленность на ней в быту изрядно досаждает: будто, скажем, мыши могут нравиться только людям определенного года рождения, а появившийся на свет в августе обязан быть поклонником львов. Зная, однако, об упомянутой уже склонности русскоязычного, по крайней мере, населения к «гороскопичнутости», не исключено, что оно не примнет воспользоваться новой возможностью. Лучше бы, правда, в общих развлекательных целях, а не для принятия важных решений и не ради навязывания себе или окружающим симпатий к тому или иному зооморфу. Январские господа вовсе не подписывались на любовь к лосям, например; а мне, июньской, они весьма симпатичны. Да и странно замыкаться на одном-единственном зооморфе.
4)Конструирование мифологии.
Возможен и вариант развития событий, при котором вокруг «костяка» пантеона образуется — интенционно или стихийно — и настоящий мифологический корпус. Верно, это не древняя традиция, складывавшаяся на протяжении веков. Но «по-хорошему» столетиями полагается формироваться и пантеону, и обрядовой системе — но кого это останавливает? Эти аспекты с разной степенью обоснованности реконструируются или просто-напросто измышляются — опять-таки, с различной градацией декларации баланса художественности и «свышевдовновлённости». Итак, с практической обрядовостью-то и расстановкой мистических авторитетов у новых религиозных движений всё более чем в порядке, но, честно признаться, я не имею сведений о том, как у них обстоят дела именно по части мифопоэтической «теории». Занятно будет оказаться первыми в этих рядах. Кстати, у автора идеи имеются мысли заняться «сборной солянкой» (равняясь на регион, скорее ухой) мифологии самостоятельно — разумеется, также как художественным экспериментом. А то основная часть данного труда непозволительно коротка, особенно по сравнению с гидрой-тезарусом.
5)Переход в сугубо художественную сферу
Вероятен и вполне неплох обратный описанному в предыдущем пункте исход переноса затеи в плоскость исключительно творчества. Субкультуры вокруг произведения, буде таковые возникают, вовсе не обязательно должны приобретать сакрально-мистический оттенок, как это произошло с Лавкрафтианой. Статуэтки, коллекционные игрушки, возможно, сюжеты «под мифы», картины, музыка — хорошее продолжение мысли. Можно, допустим, посвятить их вымышленному древнему народу , почитающему описанный пантеон (получится альтернативно-историческое «шаманское» фэнтези), или же сместить жанр в фэнтези более классическое, переместив действие в параллельный мир; а может, уйти в космооперу, вовсе описав другую планету и царящие там культы.
***
В заключение помимо благодарности читателю стоит повторить, что при всей основательности подхода затея зооморфного пантеона остаётся художественным экспериментом на базе мифологических знаний и личности автора. Несомненно, многие ныне довольно серьёзные или стремительно в серьёзности растущие движения рождались как шутка, но одно дело — придумать приятную людям концепцию, и другое — выдавать её за некое мистическое откровение. Надеюсь, данный труд стал для Вас интересным и вдохновляющим.
***
VIII) Список источников
(Во избежание возможных претензий важно подчеркнуть: упоминание источника в нижеприведённом списке не обязательно означает полное к нему доверие)
Статьи из открытых ресурсов:
Прабалтославянский язык:
Saami languages:
https://en.wikipedia.org/wiki/S%C3%A1mi_languages
Саамский язык:
https://arctic-children.com/article/saamskiy-yazyk/?ysclid=moyfo6ng7i397384173
Одомашнивание животных:
***
Эпос и сказки:
Калевала.
Русские народные сказки (составитель А. Афанасьев).
Русские былины.
Старшая Эдда.
Махабхарата.
Путешествие на Запад.
Сказки из сборника Якоба и Вильгельма Гриммов.
***
Авторские труды:
Олег Ивик:
«Кровь и символы: История человеческих жертвоприношений»;
«Мифозои: история и биология мифических животных».
Кристофер Скайф:
«Англия глазами Воронов».
Е. А. Костюхин:
«Лекции по русскому фольклору».
Дэниэл МакКой:
«Дух викингов. Введение в мифологию и религию Скандинавии».
А. В. Гура:
«Символика животных в славянской народной традиции».
З. П. Соколова:
«Культ животных в религиях».
Мишель Пастуро:
«L’ours. Histoire d’un roi déchu»;
«Ворон. Культурная история»;
«Бестиарии Средневековья».
Кирилл Королёв:
«Современное язычество. Люди, история, мифология»;
«Нечистая сила. Темные духи русского фольклора».
Ольга Голубкова, Татьяна Голева, Анатолий Панюков:
«Мифы коми. От Пармы и Небесной охоты до лесной колдуньи Ёмы и подземной чуди».
Ольга Христофорова:
«Шаманы северных народов России. Железные кости, духи-помощники и полеты между мирами»;
«Мифы северных народов России. От творца Нума и ворона Кутха до демонов кулей и злых духов кана».
Ян Монхаупт:
«Звери рейха».
Константин Михайлов:
«Маленький плохой заяц, или Взаимосвязь религии и окружающей среды».
Марина Голубева:
«Культ зверя и славянские оборотни. От лютичей и берендеев до волкодлаков и заклятых сорок»;
«История гаданий и предсказаний. От ворожей и подблюдных песен до астрологии и карт Таро»;
«Настоящая история магии. От ритуалов каменного века и друидов до алхимии и Колеса года».
Елена Рачинская:
«В стране троллей. Кто есть кто в норвежском фольклоре».
А.Н. Николаева:
«Кельтские мифы».
В.Я. Петрухин:
«Мифы финно-угров».
В. Дольник:
«Непослушное дитя биосферы».
Книги этолога Франса де Вааля.
Книги и лекции А.М. Барковой.
Финноугорский культурный центр Российской Федерации:
Пособие « Финноугорские и самодийские народы в этнокультурном многообразии России».
Жыпаргул Шербаева:
Статья «Сказки о животных, как инструмент воспитания нравственности у детей младшего возраста» (запятая в названии явно лишняя, но сохраним авторскую пунктуацию).
***
Подкасты и лекции:
Подкаст «Родина слонов» (ведущий Михаил Родин) — выпуски о мифологии Древнего Египта, майя и соседних народов.
Особенно хочется отметить:
Александр Сафронов — майя и ко,
Максим Лебедев — Египет.
Подкасты ведущей Fanny Cohen Moreau:
«Passion Médiévistes» — выпуски о бестиариях и мифологических животных;
«Passion Antiquités» — выпуски о мифологических животных.
Подкаст «Мрачные сказки» (сборник сказок и поверий народов России и соседних стран).
Лекции этнографа Евгения Дувакина о мифологии Северной Америки.
Лекции религиоведа Алексея Гайдукова о новых религиозных движениях.
***
Онлайн-проекты:
Ю. Е. Березкин, Е. Н. Дувакин:
Проект «Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог».
https://ruthenia.ru/folklore/berezkin/
Проект «Medieval Bestiary: Animals in the Middle Ages»
https://bestiary.ca/index.html