— Да не бойся ты. Лей смелее. Что твоему сому сделается?
Лёшка стоял рядом со шлангом в руках и подзуживал, а я всё медлил с ведром. Вода в нём была из-под крана, ледяная, и несло от неё хлоркой так, что в носу щипало. Но Лёшка сказал, что так даже лучше — чище, — и я поверил. Потому что очень хотел поверить.
К вечеру в стеклянном ящике всё помутнело, будто туда плеснули молока. А наутро старый сом Усач лежал на боку у самого стекла, и длинные усы его не шевелились.
***
Аквариум был папин. Не мой, не мамин — папин, и это знал у нас в доме каждый.
Отец у меня шофёр-дальнобойщик. Уходит в рейс на три-четыре дня, возвращается серый от дороги, под глазами тени. Мама в такие вечера на меня шикает: не лезь, дай человеку отдохнуть. А он отдыхать идёт не к телевизору и не на диван. Берёт табурет, ставит перед стеклянным ящиком во всю стену и садится. И сидит. Глядит, как ходят рыбы. Губами иногда пошевеливает — тихонько с ними переговаривается; я раз подкрался, подслушал: «Ну что, орлы, живы тут без меня?» С рыбами, понимаете, разговаривает. А со мной всё больше — «уроки сделал?» да «матери помоги».
Я тем рыбам, чего скрывать, завидовал. Им — ласковый тихий голос, а мне — наряд по кухне. И не злился я даже, нет. Просто хотелось хоть разок, чтоб он и на меня вот так глянул: спокойно, тепло, будто я тоже живой да важный, а не ходячий список невыученных уроков.
Жителей в том ящике была тьма: пёстрые гуппи, неоны — эти светятся вдоль спинки синей искрой, мелкие чистильщики, что присасываются к стеклу и ползают по нему, ровно трактор по полю. А над всеми — Усач. Тёмный, голова приплюснутая, усы долгие. Днём дремлет под корягой и поводит ими медленно, важно — ну вылитый дед за чаем. Держал его папа лет двадцать. Достался Усач ему от деда, от папиного отца, которого я и не застал, давно помер. «Этот сом тебя старше, — говаривал отец. — Повежливее с ним, он у нас вроде прадеда».
Вот его-то я и загубил. По собственной дури.
А было так. Уехал отец в дальний рейс, а я возьми и задумай: вот вернётся — а аквариум сияет, как стёклышко. Похвалит ведь. Может, и меня рядом сесть позовёт, поговорит не про уроки, а по-доброму, как с теми своими молчунами. Лёшка, дружок, вызвался подсобить — он на все руки мастер, по крайней мере на словах.
Слили мы полведра, вытащил я корягу с камнями и давай оттирать. Мылом. Грязные ж, думаю, надо с мылом, чтоб блестели. Тёр губкой, аж пищало. Лёшка ещё ума подкинул: стекло, говорит, изнутри спрысни тем, чем мать ванну драит, вмиг засияет. Спрыснули. А долили прямо из крана, студёной: чего её отстаивать, вода и есть вода. Я ещё, дурак, полпачки корма сыпанул сверху — пусть, думаю, порадуются, что хозяин не с пустыми руками вернётся. Корм разбух и поплыл поверху бурой кашей. Лёшка глянул на часы, бросил: «Ну, красота, блестит», — и смылся ужинать. А я остался любоваться делом своим. Сел на папин табурет, тот самый, заветный, и стал ждать, когда муть осядет и всё засияет. Сидел гордый: вот, мол, какой я молодец, сюрприз готовлю. Дурак был, право слово, дурак гордый.
К ночи всё живое в стекле заметалось, начало тыкаться носами и хватать ртами воздух у самой кромки. Я смотрел и сам себя уговаривал: устоится, отстоится. Не отстоялось.
***
Утром три неона плавали кверху брюшком. А сом лежал на боку, и усы не шевелились.
Меня будто кипятком ошпарило, с головы до пят. Разом понял я всё: и мыло дурацкое, и хлорку, и ледяную струю из крана. Понял, что натворил, и что Усачу двадцать лет, и что он дедов, и что завтра вернётся отец.
Дальше помню смутно, как в тумане. Схватил телефон, давай искать, что делать, когда питомцам худо. Пишут: срочно менять воду на отстоянную, чистую. Натаскал я полные тазы — пусть стоит, выдыхает отраву. Сома выловил сачком, а руки не слушаются, ходят ходуном, — и опустил в ведро, налив туда из кулера, что мама на чай держит. Опустил — а он недвижим. Присел я перед ним на корточки и уставился: дышит, нет? Бок у него чуть ходил, еле-еле, туда-сюда. Живой пока.
Мелюзгу спасти не вышло. Неонов, гуппи — кого собрал ситечком, отнёс во двор и закопал под рябиной, поглубже, чтоб мама в мусоре не наткнулась. Закапывал, а совок всё мимо ямки тыкался, не слушались пальцы.
Два дня я ходил сам не свой. Подменивал старику воду понемногу, как в сети писали: чуть отольёшь, чуть дольёшь свежей. Кусок в горло не шёл. Ночью вставал, светил фонариком: дышит ли там? Дышит. Шепну ему, бывало: «Ты держись, слышишь? Я больше никогда — ни мылом, ни хлоркой. Только не помирай». Стыдно теперь вспомнить, как я с тем сомом ночами шептался, — да тогда не до стыда было. А под утро снилась всякая дрянь: будто прихожу на кухню, а там пусто, и куда-то он делся. Вскочу, побегу глядеть — на месте, дышит через силу. И опять до света ворочаюсь.
Мать приметила: чего смурной, не захворал? А я ей — устал, задали много. Соврал. И от того вранья на душе скребло хуже, чем от всей мути в стекле. В школе те два дня я сидел на уроках как пень. Вызовут к доске — стою, моргаю, а в голове одно: дышит там сейчас или уж нет. Влепили мне двойку по математике, первую за весь год. А я и не расстроился даже. Раньше бы за такую отметку три дня изводился, а тут — пустяк, мелочь рядом с тем, что дома творилось.
А ещё придумал я себе оправдание. Скажу, мол, пришёл из школы — а они уж кверху пузом, сами, я ни при чём; поболели да и всё, дело рыбье. Лёшку приплету: это он чего-то намудрил. Складно выходило. Я это враньё и так поворачивал, и эдак, перед зеркалом репетировал — а самому делалось только тошнее. Потому что в ведре на кухне дедов сом дышал через силу, и сам дед с фотокарточки на стене глядел прямо на меня, и не выходило соврать даже себе, не то что отцу.
***
Вернулся отец в субботу к обеду — серый, тяжёлый. Кинул сумку в угол, пошёл умыться. А я стоял в коридоре, и сердце колотилось где-то под горлом, дышать мешало.
Прошёл он в комнату. Встал перед аквариумом. Долго стоял молча, спиной ко мне — широкой, ссутуленной с дороги.
— Миш, — позвал, не оборачиваясь. — А где все-то?
И тут меня прорвало. Выскочил я, и слова посыпались сами, комом: и про мыло, и про Лёшку, и про хлорку, и что хотел-то как лучше, чтоб сияло, чтоб он меня похвалил, а неоны всплыли, и я их под рябиной, а сома еле спас, и он чуть живой, и что знаю — ему двадцать лет и что он дедов, и пускай отец меня хоть выдерет, я заслужил.
Выпалил — и стих. Стою, жду. Сейчас, думаю, обернётся, и будет страшно.
Отец обернулся. А лицо у него не злое. Усталое и какое-то дальнее — будто смотрел он не на меня, а сквозь, в своё, давнее.
— В ведре, говоришь, держишь, — проговорил негромко. — Ну, показывай.
Притащил я ведро. Отец присел, закатал рукав, опустил руку и подержал широкую ладонь под сомом, не касаясь. Усач качнул хвостом — слабо, но качнул.
— Живой, — выдохнул он. И опустился прямо на пол, привалился спиной к стене. — Садись и ты. Расскажу одну историю.
***
— Мне годов было как тебе теперь, — начал он, глядя в ведро, а не на меня. — И у деда твоего вот так же стоял аквариум. Берёг он его пуще глаза: рос-то после войны, наголодался, а тут — на тебе, красота живая. И вот зима, мороз лютый. Гляжу я на рыб и думаю: мёрзнут, бедолаги, как же им в студёной-то. Дай, думаю, согрею. И давай таскать кипяток из чайника да подливать к ним — чтоб тёпленько. По-доброму ведь хотел. Согрел. Половину и сварил.
Я глядел на него во все глаза. Он усмехнулся — невесело, своему.
— Дед с работы пришёл. А я уж за шкаф забился, реву, жду: ну, сейчас ремень снимет, и поделом. А он постоял над той моей ухой, помолчал… и знаешь, что сделал? «Вылезай, — говорит. — Будем спасать, кого ещё можно». И до полночи мы с ним воду меняли, отхаживали. Двоих карасей с того света вытащили. Сидим под утро на полу, оба по локоть мокрые, а он мне: глупость, мол, она ведь и от большого сердца бывает, не всякая со зла. Ты их грел, а не губил нарочно — то и помни. А пальцем меня не тронул. Одно наказал: «Дурь — полбеды, она с годами проходит. Ты, главное, не ври мне. Совесть потеряешь — вот тогда беда. А живность новую заведём, дело наживное».
Помолчал он. Потом посмотрел на меня — прямо, в упор.
— А ты ведь не соврал. Сам всё выложил, до последнего слова. Мог бы и смолчать: сдохли, мол, да и сдохли. А не стал. Вот за это, сын, спасибо тебе. А рыбы… новых заведём.
И до того у меня внутри всё разом отпустило, что я, балбес двенадцати лет, чуть не разревелся при отце, как маленький.
***
Усача мы выходили. Сом, сказал он, двужильный, живучий: старый да матёрый, он ещё нас с тобой переживёт. Воду меняли вдвоём, по уму, отстаивали в тех самых тазах. Через неделю старик уже важно лежал под корягой и брал мотыля прямо с пальцев.
А там и за новыми рыбёшками съездили — вместе. Долго торчали у подсвеченных витрин, и он показывал: этих бери, мирные, уживчивые, а тех не надо — задиры, всех изведут. Выбирали в четыре глаза. Домой я нёс пакет, надутый воздухом, и всю дорогу боялся дышать, чтоб не растрясти. А дома не дал он вывалить новосёлов разом — подержи, говорит, пакет на плаву, пусть обвыкнут, чтоб не было им того ужаса, что от ледяной струи из крана. Я слушал в оба уха. Уж теперь-то я этой науке знал цену. Спрашивали потом ребята: ну как, влетело тебе за рыб? А я только плечами пожму. Не объяснишь ведь, что не влетело мне вовсе, а вышло наоборот — будто понял я в тот день что-то важное, чего раньше не знал.
Теперь по вечерам мы сидим у аквариума вдвоём — отец притащил из кухни второй табурет, мой. И больше он не беседует со своими молчунами в одиночку. Он и со мной говорит: про дорогу, про то, как фура на горных спусках поёт тормозами, про деда — какой тот был, и строгий, и отходчивый. А дедов сом дремлет под корягой, тёмный, усатый, и поводит усами, будто слышит всё и одобряет.
Спросил я как-то: чего ж ты мне раньше про деда да про кипяток не рассказал? Глядишь, я б и с мылом не полез.
Он подумал.
— Да думал — мал ты ещё, не поймёшь. — И прибавил, помолчав: — А выходит, зря думал. Ты вон уже за чужую жизнь отвечать выучился. Дрожащую, в ведре, два дня держал. Не маленький.
И от тех простых слов сделалось мне теплее, чем стало бы от всякой похвалы, какой я ждал, когда затевал ту дурацкую уборку с мылом.
Автор: G.I.R (Уютный уголок)
Понравился рассказ? Угостите автора чашечкой кофе — тепло читателей вдохновляет на новые истории. ☕️ Угостить кофе
В нашем приложении более 2000 рассказов на любой вкус бесплатно, без скачивания и регистрации, просто заходи и читай ежедневные обновления, от трех рассказов в день.
Приложение «Уютный уголок»