Начало здесь 👇
Посёлок, куда мы спустились, назывался Глухой. Имя говорило само за себя — он стоял в котловине, окружённой скалами, и даже ветер сюда залетал редко. Здесь жили старообрядцы. Они не задавали лишних вопросов, не крестились на наши кандалы, но дали нам кров и еду. Настоящую еду — щи с мясом, чёрный хлеб, морс из брусники. У меня кружилась голова от тепла, и я боялся заснуть, потому что во сне Степан звал меня за собой.
Михеич исчез на третий день. Я нашёл его на окраине, у старого колодца. Он сидел на обледенелом срубе и смотрел вниз, в чёрную воду.
— Там, — сказал он, не оборачиваясь, — мои парни. Двое. Я их сам в дорогу отправил. Застрелил, когда они отказались идти. Думал, что так легче. А теперь смотрю в воду и вижу их лица.
— Встань, — сказал я. — Ты живой. Значит, должен идти.
Он встал. Он больше не плакал. В его глазах поселилась пустота, и я знал эту пустоту — она была в каждом из нас.
Ночью нас разбудили крики. Старообрядцы собирали детей, женщин, загоняли скот. Из леса вышли люди. Не красные, не белые — другие. Они были в звериных шкурах, с лицами, изрезанными шрамами, и говорили на языке, который никто не понимал. Это были орочи — местные, те, кого мы называли «дикими». Но дикими они не были. Они были хозяевами.
Они не нападали. Они просто стояли у околицы, и в руках у них горели факелы. Огонь освещал их лица — спокойные, почти печальные. Староста Глухого вышел к ним с хлебом-солью. Орочи взяли хлеб, поклонились и указали в сторону перевала. Они говорили жестами: «Вам нельзя туда. Там — спящий. Вы разбудите его».
— Что за спящий? — спросил я у Косого.
— Мёрзлота, — ответил он серьёзно. — Здесь, под землёй, лежат те, кто строил эту дорогу до нас. Тысячи лет назад. Их не отпевали, не хоронили — их просто засыпало. А теперь дорога идёт прямо по их костям. Они не мертвы. Они ждут.
Орочи ушли, оставив нас с факелами и тишиной. Мы не спали до утра. Бабы молились, мужики точили ножи. Я стоял у края посёлка и смотрел, как над перевалом загорается странное сияние — зелёное, живое, пульсирующее. Оно не было северным. Оно было земным. Оно сочилось из-под снега, как свет из расколотой могилы.
— Мы не пойдём, — сказал старообрядец Феофан. — Мы останемся. Это наша земля, и мы будем молиться за неё.
— А мы? — спросил Косой.
— Вы — идите. Вы уже мертвы для мира. Может, для того света вы — живые.
Мы собрались вчетвером: я, Косой, Михеич и молодой парень Гришка, которому было семнадцать. Он шёл по этапу за кражу хлеба — воровал, чтобы накормить младших сестёр. Теперь он смотрел на перевал с детским любопытством и страхом.
— Дядя, а там правда огонь? — спросил он.
— Правда, — ответил я. — Но мы его не боимся. Мы боимся только себя.
Дорога на перевале была странной. Она не скрипела под ногами, не проваливалась. Она вибрировала, как струна. С каждым шагом под ногами раздавался глухой гул — будто кто-то огромный ворочался внизу. Мы шли, и наши кандалы отзывались на этот гул. Они звенели не в такт нашим шагам — они звенели в унисон с тем, что было под землёй.
К вечеру мы вышли на плато. Здесь ветер стих, снег стал розовым, как заря, хотя солнце уже село. В центре плато лежал камень — чёрный, гладкий, с выбитыми на нём знаками. Я коснулся его рукой, и камень оказался тёплым. Живым.
— Это могила, — прошептал Михеич. — Я знаю эти знаки. Их выбивали ссыльные, которых гнали сюда до нас. Они оставили послание.
Гришка прочитал вслух, спотыкаясь на каждом слове:
— «Мы строили дорогу для вас. Вы идёте по нашим спинам. Не будите нас. Но если вы слышите это — значит, мы уже не спим. Идите дальше. Не останавливайтесь. Смерть — не конец. Конец — когда остановишься».
Я смотрел на этот камень, и в груди закипала такая тоска, что я хотел лечь рядом и замерзнуть. Но Косой взял меня за руку — кандалы звякнули, и звон разнёсся по плато, как эхо веков.
— Идём, — сказал он. — Они нас ждут.
Мы пошли. За нами тянулся след — не только от ног, но и от кандалов. Светящийся, зелёный, как тот огонь над перевалом. Мы оставляли его за собой, и он гас, исчезал, будто земля заглатывала наши следы.
На рассвете мы увидели новый посёлок. Он стоял прямо на склоне — деревянные стены, дым над крышами, колокольня без креста. И у ворот нас ждали. Не люди — тени. Они были прозрачными в утреннем свете, но мы видели их лица. Они улыбались. Один из них шагнул вперёд, и я узнал его.
— Степан, — выдохнул я.
Он кивнул и протянул руку. Его пальцы прошли сквозь мои, но я почувствовал тепло. Он прошептал — беззвучно, губами:
— Дальше не ходи. Там твоя жизнь. А здесь — наша. Иди. Живи.
И они исчезли, как утренний туман. Посёлок остался стоять — реальный, человеческий. Гришка засмеялся от радости и побежал вниз, размахивая кандалами, как колокольчиком.
Михеич опустился на колени и поцеловал дорогу. Косой снял свои цепи и положил их на снег.
— Не нужны больше, — сказал он. — Я их отработал.
Мы вошли в посёлок. Нас встретили люди — обычные, уставшие, но живые. Они не спрашивали, кто мы. Они просто налили нам кипятку и сказали:
— Добро пожаловать. Дорога дальше есть. Но вы можете остаться.
Я посмотрел на перевал, откуда мы пришли. Там, над камнем, горел зелёный свет. Я знал, что он будет гореть всегда. В память о тех, кто строил. О тех, кто шёл. О тех, кто не дошёл.
И я остался.
Но каждую ночь я выходил на дорогу и клал ладонь на мёрзлую землю. И слышал, как под ней бьются тысячи сердец.
В такт с моим.
Продолжение следует 👇
