Лола всю жизнь жила в полной уверенности, что её вокальные данные — это дар от природы.
В детском саду она громче всех выводила «Чунга-Чанга, синий небосвод», в школьном хоре была солисткой, а в караоке подруги затихали, когда Лола брала в руки микрофон.
Да, её тембр больше подходил для томного, бархатистого джаза, но душа Лолы требовала масштаба.
Душа требовала классики.
Высоких, парящих нот, от которых люстры начинают мелко дребезжать, а слушатели потом неделю рассказывают знакомым: «Я это слышал своими ушами».
Именно с этой благородной целью Лола и пришла в студию вокала к Людмиле Андреевне — женщине прекрасной, колоритной и профессиональной до мозга костей.
Людмила Андреевна внимательно прослушала изящную Лолу, а затем окинула её долгим оценивающим взглядом дирижёра, который пытается понять, как из этой крошечной флейты-пикколо извлечь хоть какую-нибудь громкость.
— Так, деточка, — вздохнула педагог, неспешно поправляя красивую модную брошь на своём плече. — Будем искать опору. Дыши животом!
Вот тут и начались первые трудности.
Лола, один год отдавшая плаванию (ну чисто для себя), привыкла на вдохе втягивать живот так, чтобы кожа красиво обтягивала рёбра.
— Нет, деточка, это не пляж, — снова вздохнула педагог. — Выталкивай воздух низом живота. Представь, что ты — монолит. Упрись во что-нибудь!
Лола огляделась.
Единственным по-настоящему надёжным объектом в классе было массивное, видавшее виды чёрное пианино, за которым и восседала Людмила Андреевна.
Лола подошла, упёрлась прессом в полированный деревянный бок инструмента, вспомнила все наставления… и выдала мощный толчок диафрагмой.
Раздался жалобный скрип паркета.
Тяжеленная музыкальная махина плавно отъехала в сторону сантиметров на десять.
Людмила Андреевна осталась сидеть на своём месте с выражением лица человека, который только что увидел нарушение нескольких законов природы одновременно.
Через несколько секунд она всё же заулыбалась.
— Боже мой, — тихо сказала она, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Физическая подготовка у тебя, Лола, потрясающая. Дюймовочка с силой гидравлического пресса. Теперь давай попробуем направить эту энергию не в мебель, а всё-таки в звук. Пошли наверх.
И они пошли.
Лола, как продвинутая современная девушка, включила диктофон на телефоне.
Подруги в общем чате ещё утром получили сообщение:
«Девочки, сегодня начинается мой путь к большой сцене. Записываю всё для истории искусства».
Подруги обязаны были припасть к источнику её грядущего триумфа.
— И-и-и, а-а-а, э-э-э! — заиграла Людмила Андреевна, постепенно уводя клавиши всё правее и правее.
Лола старалась.
Лола честно работала дыханием.
Лола честно толкала животом воздух, уже не пианино.
Но чем выше поднимались упражнения, тем заметнее происходило что-то странное.
На очередной высокой ноте её природный «джазовый бархат» внезапно закончился.
Совсем закончился.
Как будто кто-то выключил один канал и включил совершенно другой.
Из изящной Лолы наружу вырвалось нечто первобытное.
Нечто, чего сама Лола в себе никогда не подозревала.
Звук больше всего напоминал крик раненого кота, которому в темноте наступили на хвост, а потом для надёжности ещё и прищемили этот хвост дверью.
Людмила Андреевна на секунду замерла.
Где-то за стеной неожиданно стихла дрель.
Воцарилась тишина.
Через несколько секунд дрель заработала снова, но уже значительно тише.
Лола решила, что это хороший знак, и продолжила.
Следующая нота оказалась ещё выразительнее предыдущей.
На этот раз звук напоминал отчаянный сигнал бедствия редкого горного животного, случайно попавшего в стиральную машину.
Людмила Андреевна деликатно сняла руки с клавиш.
— М-да...
Педагог задумчиво посмотрела в потолок.
— Как бы тебе сказать, Лолочка... В низах ты ну что-то ближе к Элле Фицджеральд. А вот в верхах пока очень одинокий, страдающий мартовский котик.
Она немного подумала и добавила:
— Возможно, очень талантливый котик. Но всё-таки пока котик. На сегодня хватит.
Красная как помидор Лола начала собирать вещи.
В ушах всё ещё стоял собственный победный акустический кошмар.
Неслушающимися пальцами она попыталась выключить диктофон и случайно нажала воспроизведение.
Из динамика раздалось такое яростное кошачье звукоподражание, что Лола вздрогнула и чуть не выронила телефон.
«Господи, неужели это я?» — испуганно подумала она.
Пелена детских иллюзий о великой оперной карьере осыпалась, как старая штукатурка со стен студии.
Оказалось, что между «я пою в дУше» и «я пою классику» лежит целая пропасть.
И состоит она не из вдохновения, а из многих лет упорного труда.
Лола подошла к двери.
В коридоре уже сидели следующие ученики — двое стильных парней консерваторского вида и девушка с флейтой.
Лоле в этот момент показалось, что они смотрят на неё с лёгким оттенком священного ужаса. Ей чудилось, будто девушка испуганно прижала к себе флейту, словно оберегая хрупкий инструмент от звуковой волны, а один из парней подозрительно изучает лепнину на потолке, словно высматривая, не пошла ли там трещина от Лолиных акустических потуг.
Она сконфуженно огляделась.
В голове промелькнула спасительная мысль:
«Может, здесь есть чёрный ход? Здесь обязан быть чёрный ход для побегов от позора!»
Она судорожно дёрнула какую-то ручку в углу студии.
Но это оказался шкаф с запасными нотами и концертными платьями Людмилы Андреевны.
Делать было нечего.
Заливаясь краской от корней волос до самых пяток, Лола гордо вскинула подбородок, как учили ещё на школьном хоре, и царственной походкой пошла сквозь строй притихших учеников.
Ей казалось, что её щёки сейчас воспламенят воздух.
Но никто не засмеялся.
Никто не сказал ни слова.
И почему-то от этого внутри Лолы возник испанский стыд.
Уже на улице, вдыхая прохладный воздух, Лола остановилась и посмотрела на телефон.
В чате с подругами висела аудиозапись.
Лола несколько секунд смотрела на неё.
Потом вздохнула.
Потом улыбнулась.
В конце концов, если уж позориться, то красиво.
Она отправила файл и приписала снизу:
«Девочки, эксклюзив! Запись кастинга на роль Главного Кота в хор шотландских волынок. Слушать строго в наушниках, чтобы не прибежали спасатели животных».