— Вот, смотри. Вот и вот. — Галина положила на стол несколько листков, придавила их ладонью и отступила назад. — Газ, свет, вода, интернет. И это только за два месяца.
Анатолий сидел на своём привычном месте у окна, там, где всегда. Он смотрел не на квитанции, а на скатерть в мелкий цветочек, которую Галина стелила по воскресеньям. Был воскресный вечер. За окном пятиэтажки шумели дети во дворе.
— Ну и что? — спросил он.
— А то, что я плачу за всё это сама. Каждый раз. Уже четыре месяца подряд. — Галина убрала руку со стопки, выпрямилась. — А ты куда деваешь свою зарплату? Ты вообще помнишь, когда последний раз клал деньги в общую кассу?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
Анатолий поднял глаза. У него было усталое лицо человека, который заранее знает, что разговор не кончится хорошо. Пятьдесят шесть лет, лысина, аккуратно подстриженные усы. Инженер на заводе «Электросила», двадцать два года стажа. Человек, который никогда не опаздывал и всегда выключал свет, выходя из комнаты.
— Свете сейчас тяжело, — сказал он.
— Свете. — Галина повторила это слово тихо, как будто пробовала на вкус. — Свете сейчас тяжело. А нам с тобой не тяжело? Ипотека, ты помнишь про ипотеку? Каждый месяц, Толя. Каждый месяц я её плачу одна.
— Я потом верну.
— Когда — потом? Ты это говоришь уже год.
Он снова опустил взгляд на скатерть. Галина смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри неё застывает, как кисель в холодильнике. Не злость, не обида. Что-то другое, плотное и тяжёлое.
— Толя, она поехала в Турцию. — Галина говорила медленно, выговаривая каждое слово. — Твоя сестра, которой сейчас «тяжело», поехала в Турцию на десять дней. Я видела фотографии в её телефоне, когда она у нас сидела в прошлую пятницу. Бассейн, шведский стол, экскурсии. Это тяжело?
— Ей надо отдыхать.
— От чего, Толя? От чего ей отдыхать? Она не работает. Она никогда серьёзно не работала. Ей тридцать восемь лет, и она живёт так, как будто ей кто-то что-то должен.
— Мама просила о ней заботиться.
Вот оно. Галина так и знала, что это слово появится. Мама. Три года прошло, а оно всё равно появлялось, как козырная карта в нужный момент.
— Мама просила заботиться, — повторила она. — Я понимаю. Но мама не просила оплачивать ей туристические поездки из нашего кармана. Мама не просила, чтобы твоя жена сама тянула ипотеку и коммуналку, пока ты отправляешь свою зарплату сестре.
— Это не так.
— А как? — Галина подвинула к нему квитанции ближе. — Вот скажи мне. Как?
Он не ответил. Он умел молчать так, что это молчание занимало весь воздух в комнате. Галина знала этот приём. Тридцать лет знала. Если Анатолий не хотел разговаривать, он просто переставал. Он как будто уходил внутрь себя и закрывал дверь на ключ.
— Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Я только хочу, чтобы ты услышал одну вещь. Просто услышал, без споров. Я больше не могу тянуть всё одна. Мне пятьдесят четыре года. Я работаю бухгалтером в двух местах. Я веду дом. Я плачу ипотеку. Я покупаю продукты. А ты отдаёшь всё своей сестре, которая моложе тебя на восемнадцать лет и которая совершенно здорова. Это не забота, Толя. Это что-то другое.
Он встал. Взял со стола свою кружку, хотя чай в ней давно остыл.
— Она моя сестра, — сказал он.
— А я твоя жена. Тридцать лет.
Он ушёл в комнату. Дверь не хлопнул, просто прикрыл. Галина постояла над столом, потом собрала квитанции, сложила их аккуратно и убрала в папку с завязочками. Папка стояла на полке между кулинарной книгой и телефонным справочником, которым уже лет десять никто не пользовался.
На кухне капал кран. Галина подошла, подтянула вентиль. Капать перестало. Она взяла губку, которая лежала у мойки, протёрла столешницу, повесила обратно на крючок над краном.
Всё было на своих местах. Всё, кроме денег и разговора, который они начали и не закончили.
***
Этот разговор они начали и не заканчивали ещё полгода.
Не каждый день. Иногда проходила неделя тишины. Потом Галина замечала очередной перевод с карточки мужа, спрашивала, и всё начиналось снова. Иногда она просто молчала, смотрела в окно и считала про себя. Цифры складывались в одну картину, и картина эта была неприятной.
За те шесть месяцев, что Галина вела собственную тетрадь с записями, вышло вот что. Анатолий получал на заводе сорок восемь тысяч. Ещё иногда подрабатывал консультациями. Галина зарабатывала в двух местах суммарно шестьдесят две тысячи. Ипотека съедала двадцать три тысячи каждый месяц. Коммуналка, продукты, одежда, лекарства, всё остальное тянула тоже она.
Светлана жила отдельно, в однокомнатной квартире в соседнем районе. Квартира была куплена на деньги матери и частично на деньги Анатолия, это Галина знала давно. Светлана работала иногда, ненадолго. То флористом, то администратором в маленьком офисе, то вела какие-то курсы по рукоделию. Ни одна работа не держалась дольше полугода. После смерти матери она позвонила Анатолию и сказала, что ей нужна помощь. Анатолий начал переводить ей деньги регулярно.
Галина знала об этом не сразу. Она узнала случайно, когда однажды увидела уведомление на его телефоне. Спросила. Он сказал «помогаю немного». Потом выяснилось, что «немного» превратилось в пятнадцать, потом в двадцать, потом в двадцать пять тысяч в месяц.
Плюс поездки. Плюс подарки. Плюс иногда просто наличные, которые Светлана брала, когда приходила в гости.
Галина была бухгалтером. Она умела считать хорошо.
Однажды поздно вечером, когда Анатолий уже спал, она достала свою тетрадь в клетку и написала внизу страницы одну строчку. Не словами. Просто цифру, которая получилась за полтора года. Посмотрела на неё. Закрыла тетрадь. Положила под стопку книг на ночном столике.
Она не плакала. Она просто лежала и смотрела в потолок, на котором было маленькое пятно от прошлогоднего потопа от соседей сверху. Пятно было цвета слабого чая.
***
Скандал случился в среду. Не в воскресенье, когда лежала скатерть в цветочек, а в обычную рабочую среду, вечером, когда Галина пришла домой раньше обычного.
Анатолий уже был дома. Он сидел за кухонным столом и говорил по телефону. Когда Галина вошла, он замолчал, сказал «потом перезвоню» и убрал телефон в карман.
— Кто звонил? — спросила Галина, вешая куртку.
— Так, — сказал он. — По работе.
Она прошла на кухню, налила воды, поставила чайник. Что-то в его голосе было не то. Она не могла бы сказать точно, что именно. Просто что-то.
— Толя, — сказала она, не поворачиваясь, — я хочу поговорить про деньги.
— Опять?
— Да, опять. Потому что это не решается само.
Он встал, подошёл к окну. Там, внизу, во дворе пятиэтажки, кто-то гонял мяч. Было слышно, как он ударяется об асфальт.
— Я устал от этих разговоров, — сказал Анатолий.
— А я устала платить одна, — ответила Галина. — Мы квиты.
— Не начинай.
— Толя, послушай. Я тебя прошу. Не как враг, а как жена. Нам надо отремонтировать ванную. Ты видишь, что там плитка отошла. Нам надо поменять трубу под мойкой. Нам надо заплатить за страховку до конца месяца. Мне не хватает. Понимаешь? Не хватает, потому что всё уходит туда.
— У Светы нет никого, кроме меня.
— А у меня нет никого, кроме тебя. Мы с тобой семья. Или нет?
Он повернулся. Лицо у него было, как тогда, в воскресенье. Закрытое, усталое, немного упрямое.
— Мама умирала и просила меня позаботиться о Светлане.
— Я знаю. Ты мне об этом говорил много раз.
— И я не могу нарушить это обещание.
— Толя, забота о сестре не означает, что ты должен оплачивать ей отдых. Она взрослая женщина. Тридцать восемь лет. Пусть работает.
— Она не может.
— Почему нет?
— У неё... ей трудно. Ты не понимаешь.
— Объясни мне, — сказала Галина. — Объясни, что именно ей трудно. Она здорова. Образование есть. Квартира есть. Объясни, почему именно я должна платить ипотеку одна, чтобы твоя сестра ездила в Турцию.
— Ты считаешь каждую копейку.
— Я бухгалтер. Это моя профессия.
— Ты это нарочно говоришь, чтобы уколоть.
— Нет, Толя. Я говорю, потому что устала делать вид, что всё в порядке. Ничего не в порядке. Ты отдаёшь ей всё, что зарабатываешь. Всё. Я видела переводы. Я видела, сколько ты переводишь каждый месяц.
Он помолчал.
— Это мои деньги, — сказал он наконец.
— Это деньги нашей семьи, — ответила Галина. — Мы живём вместе тридцать лет. У нас общая ипотека. Общие долги. Это общие деньги.
— Я решаю сам, куда их тратить.
Вот тут что-то щёлкнуло. Не громко, не с хлопком. Тихо, как замок, когда повернёшь ключ в последний раз.
— Хорошо, — сказала Галина.
Она взяла свою кружку, поставила её в мойку. Подтёрла губкой лужицу на столешнице. Вышла из кухни.
Анатолий стоял у окна ещё несколько минут, потом тоже вышел. Прошёл в прихожую, взял куртку.
— Я в гараж, — сказал он.
— Иди, — ответила Галина из комнаты.
Хлопнула входная дверь.
Галина подождала, пока шаги в подъезде стихнут. Потом встала, прошла в прихожую. Посмотрела на крючок, где висели ключи. Там был один комплект, её. Запасного комплекта не было.
Она стояла и смотрела на пустой крючок. Потом медленно повернулась и прошла в прихожую ещё раз, к обувной полке. На нижней полке, справа, стояла коробка из-под зимних сапог, бежевая, с синими буквами. Она открыла крышку. Внутри лежали деньги, отложенные на ремонт ванной, пятьдесят четыре тысячи рублей, перетянутые аптечной резинкой.
Галина постояла над коробкой. Закрыла крышку. Поставила обратно.
Потом взяла телефон и набрала номер, который сохранила ещё год назад «на всякий случай». Мастер по замкам.
— Добрый вечер, — сказала она, когда он снял трубку. — Мне нужно поменять входной замок. Желательно сегодня. Если не сегодня, то завтра утром, самое раннее.
— Завтра в восемь могу, — сказал мастер.
— Отлично. Запишите адрес.
Голос её звучал ровно. Как будто она звонила в химчистку.
***
Мастер пришёл в восемь пятнадцать. Он был молчаливым мужчиной лет сорока пяти, в синей куртке и с большой сумкой инструментов. Галина провела его в прихожую, показала старый замок.
— Вот этот. Хочу поменять на что-то понадёжнее.
— Есть хороший вариант, «Барьер-2», — сказал мастер. — Три ключа в комплекте, механизм сложный, просто так не откроешь. Ставлю сорок минут.
— Ставьте.
Она пошла на кухню, поставила чайник. Пока мастер работал, она заварила чай «Липецкий сад», тот, который привозила с рынка. Достала из шкафа сахарницу, поставила на стол. Взяла со стула вчерашнюю газету, сложила, убрала на подоконник.
В прихожей стучало и скрипело. Потом всё стихло.
— Готово, — позвал мастер. — Принимайте работу.
Галина вышла, попробовала новый ключ. Замок открывался мягко, с тихим щелчком. Закрывался так же. Хороший механизм.
— Отлично, — сказала она.
Расплатилась. Взяла три ключа в маленьком конвертике. Мастер ушёл. Она закрыла дверь на оба оборота.
Два ключа положила в свою сумку. Третий, запасной, убрала в ящик прикроватной тумбочки.
Потом вернулась в прихожую, взяла коробку из-под сапог и переставила её на верхнюю полку шкафа, за зимними шапками.
Анатолий позвонил в три дня.
— Ты дома? — спросил он.
— Дома.
— Я задержусь, буду вечером.
— Хорошо.
Она положила трубку. Взяла тарелку с вчерашним супом, поставила в микроволновку. Пообедала, вымыла посуду, положила губку на крючок у мойки.
За окном была обычная осень. Жёлтые листья лепились к мокрому стеклу.
***
Светлана пришла в четверг, около одиннадцати утра.
Галина услышала, как в замочной скважине что-то зашуршало. Потом снова. Потом ещё раз. Потом раздался звонок.
Галина подождала. Снова зашуршало, снова звонок.
Она надела тапочки, подошла к двери, не открывая.
— Кто там? — спросила она.
— Это я, Светлана. Открой, у меня ключ не работает.
— Я знаю, — сказала Галина.
Пауза.
— Что значит «знаю»? Открой дверь, мне надо войти.
— Зачем?
— Толя попросил кое-что забрать.
— Что именно?
Снова пауза. Более долгая.
— Ну... документы. Его документы.
— Какие документы?
— Ну, Галина Сергеевна, ну что за допрос, — в голосе Светланы появилось раздражение. — Открой просто.
— Нет.
— Как нет?
— Я не открою дверь, Светлана. Этот ключ больше не работает, потому что я поменяла замок. И в квартиру ты не войдёшь.
За дверью было слышно, как Светлана переступила с ноги на ногу.
— Это Толина квартира тоже, — сказала она.
— Совместно нажитое имущество, да. Но сейчас меня здесь нет, а Толи нет, и я никому не обязана открывать дверь по чужой просьбе.
— Я не чужая, я его сестра!
— Ты не прописана здесь, Светлана. Ты не член этой семьи с точки зрения документов. Что ты хотела забрать?
Длинная тишина.
— Ты не имеешь права так поступать, — наконец сказала Светлана. Голос у неё стал другим, холоднее. — Я позвоню Толе прямо сейчас.
— Звони, — сказала Галина.
Она отошла от двери, прошла на кухню, поставила чайник. За дверью было слышно, как Светлана говорит по телефону, негромко, но интонации долетали. Недовольная интонация. Требовательная.
Через семь минут в подъезде загудел лифт.
Галина налила чай. Взяла кружку, прошла в прихожую и встала у двери. За дверью теперь было двое.
— Галь, открой, — сказал Анатолий.
— Нет.
— Галя, не глупи. Открой дверь.
— Я не глуплю. Я стою у своей двери и разговариваю с тобой через неё. Что тебе нужно?
— Мне нужно войти к себе домой.
— Ты сможешь войти, когда придёшь без сестры и мы поговорим нормально. Пока я не открываю.
— Я привёз продукты, — сказал Анатолий. Голос у него был чуть виноватый. — Пакет тяжёлый.
— Поставь у двери. Я потом возьму.
— Галя!
— Анатолий. — Она произнесла его имя спокойно, без повышения голоса. — Вот что я хочу сказать, пока мы все здесь и слышим друг друга. Ты попросил свою сестру прийти в мою квартиру и забрать из тайника деньги, пока меня не будет дома. Ты дал ей ключ. Ты знал, где лежат деньги, потому что я не прятала от тебя, где лежат деньги. Это называется воровство. Я не употребляю более сильных слов. Я просто называю вещи своими именами.
Тишина. Плотная, как вата.
— Вы с ума сошли? Какое воровство? — крикнула Светлана. — Это Толины деньги тоже!
— Тихо, — сказал Анатолий.
— Нет, я не буду тихо! Она нас здесь держит под дверью и оскорбляет! Толя, скажи ей!
— Светлана. — Голос Галины не изменился. — Ты пришла сюда с ключом, который не должен был у тебя быть. Ты собиралась войти в квартиру и взять деньги, которые я откладывала на ремонт. Деньги, которые я заработала. Это факт. Ты можешь называть это как угодно. Я называю это так.
— Я не знала, откуда деньги, — сказала Светлана.
— Не важно. Ты пришла брать чужое без спроса.
Анатолий молчал. Галина ждала.
— Галя, — сказал он наконец. Голос был тихий. — Открой. Поговорим.
— С удовольствием. Только со Светланой не здесь и не сейчас. Она уходит. Потом ты звонишь мне, и мы договариваемся о времени разговора. Спокойного, без скандалов.
— Ты ставишь мне условия?
— Да. Именно это я и делаю. У меня дома замок «Барьер-2», три комплекта ключей, и все три у меня. Я могу открыть эту дверь, а могу нет. Я выбираю, кому открывать.
Снова тишина. Потом Светлана что-то сказала вполголоса, Галина не расслышала. Анатолий ответил ей так же тихо.
— Хорошо, — сказал он. — Мы уходим.
— Анатолий.
— Что.
— Поставь пакет у двери. Я потом возьму.
Она услышала, как шуршит пакет, потом шаги к лифту. Потом тишина.
Галина постояла у двери ещё минуту. Потом открыла, подхватила пакет, занесла в прихожую. В пакете была гречка, масло и упаковка замороженных котлет. Она убрала всё в холодильник «Морозко», который стоял в кухонном углу уже двенадцать лет.
Закрыла холодильник. Взяла губку, протёрла столешницу. Поставила кружку с чаем на подоконник.
За окном осень уже пахла зимой.
***
Анатолий позвонил вечером.
— Я хочу домой, — сказал он.
— Хорошо, — ответила Галина. — Мы поговорим. Но сначала скажи мне одну вещь.
— Что.
— Ты дал Светлане ключ, чтобы она взяла деньги из коробки. Да или нет?
Долгая пауза.
— Она попросила денег на отель. У неё горит бронь. Я сказал, что у нас есть наличные, но мне неудобно самому брать, раз ты их откладывала...
— Ты сказал «да или нет», Толя. Ты дал ей ключ?
— Да.
Галина смотрела в окно. На улице зажигались фонари.
— Хорошо, — сказала она. — Приходи. Нам надо поговорить.
Он пришёл через полчаса. Она открыла дверь. Он прошёл в кухню, сел. На столе стояли две кружки.
— Я слушаю тебя, — сказала Галина, садясь напротив.
Он долго молчал. Потом начал говорить, медленно, как будто искал слова. Он говорил про маму, про клятву, про то, что Светлана была для матери поздним ребёнком и мать боялась оставить её одну. Он говорил, что понимает, что это несправедливо по отношению к Галине, но что он не может иначе. Что это его боль, а не желание обидеть жену.
Галина слушала. Не перебивала.
Когда он закончил, она сказала:
— Я слышу тебя. Я понимаю, что ты чувствуешь к матери и к этому обещанию. Это важно. Но я хочу, чтобы ты тоже услышал меня. Я тридцать лет рядом с тобой. Я не прошу невозможного. Я прошу, чтобы у нас с тобой были деньги на ремонт в нашей квартире. Чтобы ипотека не висела только на мне. Чтобы твоя сестра не приходила сюда с ключом забирать мои деньги. Это немного. Это базовое.
Анатолий смотрел в кружку.
— Я поговорю со Светой, — сказал он.
— Я рада. А пока вот мой ультиматум, и я прошу тебя услышать его как взрослый человек, без обид. Либо твоя сестра перестаёт получать от нас деньги и перестаёт иметь какой-либо доступ к этой квартире, либо я сама начинаю думать, как нам дальше жить. Раздельно.
Он поднял голову.
— Ты серьёзно?
— Да. Я не говорю это в пылу ссоры. Я говорю это спокойно, за чаем, в среду вечером. Серьёзно.
— Это... — он помолчал. — Это шантаж.
— Нет. Это условие. Разные вещи.
Он встал. Прошёл к окну. Стоял долго, смотрел на двор. Потом повернулся.
— Мне надо подумать, — сказал он.
— Хорошо. Думай.
Она встала, вылила остывший чай, ополоснула кружки. Поставила их на сушилку. Взяла губку, вытерла стол.
— Я лягу, — сказала она. — Спокойной ночи, Толя.
Она ушла в комнату. Легла. Долго лежала с закрытыми глазами.
Где-то в районе полуночи она услышала, как он ложится на диван в гостиной. Они так и не договорились. Но она не встала и не окликнула его.
***
Два дня Анатолий ходил по квартире молчаливый. Галина жила своей жизнью. Утром вставала, готовила завтрак, уходила на работу. Вечером приходила, готовила ужин, ела. Убирала. Смотрела телевизор.
Они почти не разговаривали. Не по-плохому, не с холодом. Просто каждый жил в своём. Как два человека в купе поезда, которые едут в разные стороны.
На третий день Анатолий достал с антресолей старую спортивную сумку. Синюю, с белой полосой. Галина помнила эту сумку, они купили её, когда ездили в Сочи на двадцатилетие свадьбы. Давно.
Она сидела в кухне с кружкой чая и слышала, как он открывает шкаф, достаёт вещи. Один раз он вышел в ванную, что-то взял. Потом опять прошёл в комнату.
Галина держала кружку двумя руками. Чай был горячим, пальцам было тепло.
Он вышел с сумкой. Поставил её у порога.
— Галь.
— Да, — отозвалась она из кухни.
Он помолчал.
— Я ухожу.
— Я слышу.
Он ждал ещё несколько секунд. Она не вышла. Он взял сумку.
— Ты вообще... тебе всё равно?
Галина поставила кружку на стол.
— Мне не всё равно, Толя. Но я не буду бежать за тобой и просить остаться. Я тебе всё сказала. Ты принял решение.
— Я думал, ты остановишь.
— Я знаю.
Он ещё постоял. Потом открыл дверь. Потом закрыл. Шаги в подъезде. Лифт. Тишина.
Галина встала, подошла к окну. Через минуту он вышел из подъезда, перешёл двор, повернул за угол. Синяя сумка с белой полосой скрылась за деревьями.
Она постояла у окна. Потом взяла чайник, долила воды, поставила греть.
***
Месяц она жила одна.
Это было странно, потому что тридцать лет она никогда не жила одна. Всегда был кто-то рядом. Дочка, которая выросла и уехала в другой город восемь лет назад. Анатолий. Когда-то свекровь, пока та была жива. Всегда чьи-то шаги, чей-то кашель, чей-то телевизор из другой комнаты.
Сейчас была тишина. Настоящая, без дна.
Первые дни это было непривычно. Потом стало обычным. Потом Галина заметила, что начала делать вещи, которые давно откладывала.
Она позвонила мастеру по плитке. Он пришёл, починил ванную, заодно поменял прокладку в кране. Теперь кран не капал даже в самые тихие ночи.
Она разобрала шкаф, который давно не разбирала. Выбросила три пакета старого, вызвала сборщика старой мебели за ненужной полкой. Стало просторнее.
Она купила новый коврик в прихожую, тёмно-синий. Старый был вытерт и давно просился на покой.
По утрам она варила кашу на одну порцию. Это оказалось даже проще, чем на двоих. Кашу она варила с изюмом, Анатолий изюм не любил, и она всегда варила без него. Теперь с изюмом.
Работала как обычно. Возвращалась домой, готовила что хотела, а не что принято. Однажды в пятницу вечером она сделала себе большую тарелку гречки с грибами, налила чай, включила старый сериал, который Анатолий называл «женской ерундой». Смотрела и ела, и ей было хорошо.
Это было немного неловкое чувство, хорошо. Как будто она должна была ощущать что-то другое, а ощущала это.
Дочка Марина позвонила через две недели.
— Мама, папа мне написал, что ушёл. Что случилось?
— Мы разошлись.
— Как... почему?
— Долгая история, Мариш. У нас всё накопилось. Ты же знаешь, как бывает.
— Вы помиритесь?
— Не знаю.
— Мама, ты в порядке?
— Да. Я починила ванную. Там плитка отошла, ты помнишь, я тебе говорила. Теперь всё нормально.
— Мама!
— Мариш, я правда в порядке. Звони мне.
Дочка помолчала.
— Хорошо. Я приеду на новогодние праздники.
— Буду рада.
Галина положила трубку. Посмотрела на отремонтированную ванную через открытую дверь. Плитка лежала ровно, без щелей.
***
Анатолий жил у Светланы. Об этом Галина узнала от соседки Нины Петровны, которая всё знала обо всех в их пятиэтажке и никогда не скрывала этого знания.
— Толя-то твой к сестре переехал, слышала? — сказала она как-то в лифте.
— Слышала, — ответила Галина.
— Долго там не проживёт, — сказала Нина Петровна с уверенностью человека, проверившего жизнь на прочность. — Я Светлану знаю. С ней не уживёшься.
Галина промолчала. Лифт доехал до третьего. Она попрощалась с соседкой, открыла дверь, вошла в прихожую.
Сняла куртку. Повесила на крючок. Прошла в кухню.
Через три с половиной недели после отъезда Анатолия в квартире Светланы начались скандалы. Об этом Галина опять же узнала не напрямую, а через собственную дочку, которой папа жаловался в переписке. Светлана не умела жить с кем-то рядом. Она не умела делить бытовое пространство. Она не готовила, не убирала и злилась, когда Анатолий просил её сделать что-то по дому. Она не понимала, почему нельзя звонить подругам в час ночи, и не понимала, почему его это раздражает.
Анатолий звонил Галине в начале октября.
Она смотрела на экран телефона, на котором светилось его имя. Телефон вибрировал на столе, чуть подрагивая. Она смотрела, пока он не перестал вибрировать.
Он позвонил снова через полчаса. Потом написал сообщение: «Галь, возьми трубку. Хочу поговорить».
Она прочитала. Убрала телефон в сумку. Вышла на балкон. Там было прохладно, пахло осенью, листьями и сыростью. Внизу во дворе кто-то выгуливал маленькую собаку в красном комбинезончике. Собака бежала, смешно подбирая лапы.
Галина постояла. Потом вернулась в квартиру. Взяла губку, протёрла плиту, которая и так была чистой. Поставила чайник.
Звонки стали регулярными. Раз в два-три дня. Иногда она слышала, как телефон гудит в сумке, когда она стоит на кассе в магазине или идёт с работы. Она не брала трубку.
Один раз Марина сказала ей:
— Мам, папа просит, чтобы ты ответила.
— Я знаю.
— Он говорит, что хочет домой.
— Я слышу.
— Ты вообще думаешь об этом?
— Мариш, я думаю. Но сейчас мне нечего ему сказать. Когда будет, я сама позвоню.
Марина помолчала. Потом сказала:
— Ладно. Но ты там не зарывайся, хорошо? Не уходи в себя совсем.
— Не ухожу. Я купила новые шторы. Светло-серые, красивые.
— Мама!
— Позвони на следующей неделе. Я испеку пирог и поставлю тебе фото.
В ноябре начались по-настоящему холода. Галина достала из кладовки зимнее одеяло, постирала, высушила на батарее. Нашла на антресолях старую кашемировую кофту, которую не надевала лет пять. Покупки в магазине стали немного другими: меньше мяса, больше рыбы. Чай «Липецкий сад» она стала покупать в маленьких упаковках, потому что одной хватало надолго.
Однажды вечером она достала свою тетрадь в клетку. Открыла на последней заполненной странице. Нашла строчку с цифрой, которую написала больше года назад. Смотрела на неё долго.
Потом перевернула страницу и написала новую цифру. Сумму, которую она сэкономила за прошедшие два месяца. Просто потому что перестала вести хозяйство на двух человек, а деньги из общей кассы больше не утекали в никуда. Цифра была неожиданно большой.
Она закрыла тетрадь. Поставила её обратно под стопку книг.
На кухне грелся чайник. Снаружи начинал идти снег, первый в этом году. Мелкий, нерешительный, как будто проверяющий, можно ли уже.
***
Декабрь пришёл сразу, резко. С морозом и коротким светом. Галина шла с работы, подняв воротник пальто, и смотрела на свои сапоги на снегу. Следы оставались аккуратные, с чётким каблуком.
Коллега Тамара на работе спросила её как-то:
— Галь, ты похудела, что ли?
— Нет, наверное.
— Нет, точно. И выглядишь... не знаю. Спокойно как-то.
— Всё нормально, — сказала Галина.
— Ты с Толей помирилась?
— Нет.
— И как ты?
— Нормально. Ипотеку плачу, ванную починила. Купила кофемашину.
— Кофемашину? — Тамара смотрела на неё с интересом.
— Маленькую. Дешёвую. Но хорошую. Я всегда хотела, Толя говорил, что это лишнее. Купила.
Тамара засмеялась.
— Ну вот.
— Вот.
Кофемашина стояла на кухне у окна. Галина пила кофе каждое утро. Это было небольшое и негромкое удовольствие. Но оно было каждый день, и оно было только её.
Ипотека. Да, ипотека по-прежнему была её одной. Двадцать три тысячи каждый месяц. Это было нелегко. Это была серьёзная нагрузка на бюджет одного человека. Галина затянула пояс по нескольким статьям. Реже ходила в кафе. Отложила покупку сапог до весенних распродаж.
Но деньги у неё были. Каждый месяц. Потому что они не уходили на Светланины поездки. Потому что не было других статей расхода, которые она не контролировала.
Это была ирония, которую она не стала записывать в тетрадь, но которую заметила про себя. Одна она платила почти столько же, сколько платила вдвоём. Потому что вдвоём она всё равно платила одна, только при этом ещё кормила двоих и не знала, куда уходит чужая зарплата.
В середине декабря позвонила Нина Петровна.
— Галя, у тебя всё хорошо? Я слышала, Толя возвращается, правда?
— Откуда такая информация, Нина Петровна?
— Ну, говорят. Ты знаешь, как у нас говорят.
— Не знаю, откуда это говорят. У меня нет таких планов.
— А, ну ладно. Ты держись.
— Держусь, Нина Петровна, спасибо.
Галина положила трубку. Посмотрела на телефон. Новых звонков от Анатолия не было уже десять дней. Может, перестал. Может, что-то изменилось у него. Она не знала.
Её это не тревожило так, как могло бы тревожить.
Она думала об этом иногда. Не о нём лично, а о том, что было. Тридцать лет. Это большой срок. Там было многое. Было хорошее, и его было немало. Молодость, дочка, общие годы. Отпуск в Сочи на двадцатилетие свадьбы, когда они купили синюю сумку с белой полосой. Смешная история с протёкшей трубой, когда они вдвоём в ночи пытались найти ключ перекрытия и Анатолий позвонил соседу, а тот пришёл в пижаме и шлёпанцах.
Это всё было. Это никуда не девалось.
Но было и другое. Шесть лет постепенного перекоса. Деньги, которые уходили. Разговоры в стену. Пустой крючок для ключей.
Она не проводила границу жирной чертой. Она просто видела обе части. И знала, что одна часть перевесила другую. Не сразу. Постепенно.
***
За три дня до Нового года Марина приехала.
Она вошла, огляделась, сказала:
— Мам, у тебя тут красиво.
— Я немного переставила.
— Шторы новые?
— Да. И коврик в прихожей.
— Нравится. — Марина прошла на кухню, увидела кофемашину. — О, это новое.
— Купила.
— Вкусно варит?
— Очень. Садись, я сделаю.
Они пили кофе за кухонным столом со скатертью в цветочек. Марина рассказывала про своего мужа, про работу, про то, что они думают купить машину. Галина слушала, задавала вопросы, смеялась в нужных местах.
— Мам, а папа... — начала Марина.
— Он звонил несколько раз. Я не брала трубку.
— Почему?
— Мне нечего было ему сказать.
— А теперь?
— Теперь тоже.
Марина вертела кружку в руках.
— Ты злишься на него?
— Нет. Я не злюсь. Я просто живу.
— Это... — Марина помолчала. — Это не похоже на тебя. Раньше ты бы переживала.
— Я переживаю. Но по-другому. Не так шумно.
Марина посмотрела на неё.
— Ты правда в порядке?
— Мариш, я плачу ипотеку, у меня работает кофемашина, и в ванной лежит ровная плитка. По меркам этого года это хорошо.
Марина засмеялась, чуть удивлённо.
— Ладно. Принято.
Они сварили пельмени на ужин. Поставили ёлку, маленькую, искусственную, которая жила в кладовке с девяностых. Нашли старые игрушки. Галина держала в руках шарик из тонкого стекла, синий, с золотым узором. Помнила, где купила. Давно. Ещё до Марины.
— Красивый, — сказала Марина.
— Да.
Они повесили его на ветку. Ёлка светилась, тихая и немного смешная в своей искусственности. Но она светилась, и в комнате стало по-другому.
Марина уехала второго января. На прощание обняла Галину крепко.
— Ты приедешь к нам весной?
— Приеду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Дверь закрылась. Галина убрала лишние кружки, вытерла стол. Нашла под диваном одну мишуру, смотала в кольцо, убрала в пакет до следующего года.
***
Январь начался тихо. Снег лежал плотно, не таял. По утрам на стекле кофемашины оседали капли, и Галина вытирала их кухонным полотенцем.
Пятнадцатого января пришло сообщение.
Экран телефона засветился на столешнице. Галина стояла у мойки, мыла тарелку. Вытерла руки о полотенце, посмотрела.
«Галь, привет. Я тут в трудной ситуации. Можешь одолжить немного? Верну. Ты знаешь, я всегда возвращал».
Она читала это сообщение один раз. Потом взяла телефон, провела пальцем по экрану. Уведомление исчезло.
Положила телефон обратно на столешницу.
Из окна был виден двор. Снег лежал на ветках тополей. Дети строили снежную крепость у гаражей. Маленькая собака в красном комбинезончике, та самая или другая, бегала вокруг них, тявкала.
Галина смотрела на снег. На тополь. На небо, которое было белым, почти без цвета.
Потом взяла телефон снова. Зашла в приложение банка, проверила счёт. Ипотека списалась вчера. Остаток был меньше, чем хотелось бы, но он был.
Она закрыла приложение. Поставила телефон экраном вниз.
Встала, прошла к окну. Открыла форточку на секунду. Морозный воздух ударил в лицо, и она сразу закрыла. Но этот секундный вдох был острым и чистым.
На кухне включился чайник. Галина прошла обратно, достала из шкафа пачку «Липецкого сада», насыпала в заварник. Налила кипяток.
Пока чай заваривался, она подошла к мойке. Там на крючке висела губка. Старая, немного выцветшая, но ещё крепкая. Галина взяла её, подержала в руке. Потом положила на край мойки, сходила в нижний ящик, достала новую губку, зелёную, упругую. Старую выбросила в мусорное ведро.
Новая легла на крючок. Хорошо легла. Ровно.
Галина налила чай, взяла кружку, подошла к окну. Там всё так же шёл снег. Не сильный, ровный. Тополь стоял тихо. Дети что-то кричали во дворе, но сквозь стекло слышно было плохо, просто голоса. Живые.
Она держала кружку двумя руками. Пальцам было тепло.
Сообщение на телефоне больше не светилось. Телефон лежал экраном вниз, молчал.
За окном тихо падал снег.
Галина пила чай.