— Марина, я тебе официально заявляю. Слышишь? Официально. Квартира была приобретена в браке, и я имею право на долю. У меня есть юрист, и мы подадим иск в течение двух недель, если ты не выйдешь на диалог.
Игорь стоял на лестничной клетке, чуть расставив ноги, как будто земля под ним могла качнуться, а он заранее приготовился. В руке держал листок, сложенный вдвое. Читал с него, изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что она слушает. Галстук был завязан плотно, рубашка без единой складки. Он пришёл, как на деловую встречу.
Марина держалась за дверной косяк. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы видеть его лицо, и не больше. За её спиной в коридоре горел свет, оттуда слышался тихий звук мультфильма. Андрей сидел в комнате. Она надеялась, что он не слышит. Она всегда надеялась на это.
— Игорь, — сказала она тихо, — уйди.
— Я не уйду, пока ты меня не выслушаешь. Это законное требование.
— Я слышу тебя. Уйди.
— Ты не понимаешь, чем это тебе грозит. — Он снова посмотрел в листок. — Согласно статье двести пятьдесят шесть Семейного кодекса, имущество, нажитое в период брака...
— Квартира не нажита в браке, — перебила она. — Её дало государство. Мне. До брака.
— Ты получила её в период, когда мы уже жили вместе. Юрист говорит, что это спорный момент.
— Иди к своему юристу тогда.
— Марина. — Голос его стал тише, но не мягче. Просто тише. — Давай без этого. Я не желаю тебе плохого. Мне нужна справедливость.
Она молчала. Смотрела на его подбородок, чуть выше галстука, потому что смотреть в глаза было трудно, а смотреть мимо казалось неправильным. Где-то за её спиной щёлкнул звук телевизора. Она замерла.
— Я перезвоню, — сказала она и закрыла дверь.
Защёлкнула замок. Потом второй, верхний, который почти никогда не закрывала. Постояла секунду с рукой на двери, потом обернулась.
Андрей стоял в коридоре в трикотажных штанах и носках с медведями. Один носок съехал и болтался на пальцах. Он смотрел на неё, и она увидела по его лицу, что слышал. Не всё, но что-то слышал.
— Папа? — спросил он.
— Да. Но ты не выходи, когда он приходит. Мы договорились.
— Я не выходил. — Он помолчал. — Что он хотел?
— Разговаривал. Уже всё, ушёл. — Она присела на корточки, поправила ему носок. — Иди мультик смотри. Скоро ужин.
— У него был листок.
— Да.
— Что в листке?
— Ничего важного, — сказала она. — Бумажки.
Он кивнул медленно, как кивают взрослые, когда не верят, но не хотят спорить. Ей было неловко от этого кивка. Потом он повернулся и пошёл обратно в комнату, и она услышала, как скрипнул пол у дивана, как он снова лёг на живот перед телевизором.
Она встала. Прошла на кухню, открыла холодильник, закрыла. Ничего не взяла. Просто стояла, держась за ручку, пока холод не стал неприятным.
Листок у Игоря был напечатан. Значит, он готовился. Значит, это не просто слова на лестничной клетке. Она знала это и раньше, наверное, ещё с того раза, когда он позвонил три недели назад и спросил, не думала ли она о том, чтобы «урегулировать имущественный вопрос по-хорошему». Она тогда не ответила ничего по существу. Сказала, что занята, что перезвонит. Не перезвонила.
Теперь он пришёл с листком.
Она достала кастрюлю, налила воды, поставила на плиту. Надо было варить картошку. Надо было кормить Андрея, потом проверить у него горло, потому что он с утра тихо покашливал, и она уже привычно замечала это, как замечают изменение погоды. Тонзиллит у него случался каждые два-три месяца, иногда чаще. Врач говорила, что, скорее всего, к двенадцати годам всё само стабилизируется, только беречь, не переохлаждать, вовремя давать иммуностимуляторы.
Она включила конфорку и стала чистить картошку над раковиной. Руки делали своё, а голова думала отдельно.
Квартира была её. Это было точно. Она получила её по программе поддержки детей-сирот, когда ей было двадцать три, через пять лет после выхода из детского дома. Тогда она уже была с Игорем, они жили в его съёмной комнате, и он встретил новость про квартиру так, будто выиграл что-то лично. Ходил по этим двум комнатам, говорил, что надо сделать ремонт, что «теперь есть точка опоры». Она радовалась вместе с ним, хотя квартира была только на её имя. Тогда ей казалось, что это не важно. Что у них общее.
Потом оказалось, что у них мало что общего.
Картошка была готова. Она слила воду, размяла с маслом, добавила укроп из пакетика. Нарезала хлеб. Позвала Андрея.
Он ел молча. Иногда смотрел в окно, иногда на тарелку. Она сидела напротив и пила чай. Горло у него не покраснело, или она не смогла рассмотреть нормально при кухонном свете. Надо было взять фонарик.
— Не покашливай во время еды, — сказала она машинально.
— Я не специально.
— Я знаю. Но старайся.
Он пожал плечами и продолжил есть. Она смотрела на его макушку. Он был такой же, как она в детстве, наверное. Примерно такой же. Худой, с тёмными кругами под глазами, с той особенной серьёзностью, которая бывает у детей, которые слишком рано начинают о чём-то догадываться.
После ужина она мыла посуду, он делал уроки за кухонным столом. Это был их обычный порядок: она мыла, он писал, иногда спрашивал что-то, она отвечала не оборачиваясь. Сегодня он ничего не спрашивал. Сидел тихо, скрипел карандашом по бумаге.
В десять она уложила его. Проверила простыню, всё было сухо. Поправила одеяло. Он лежал на спине и смотрел в потолок.
— Ты боишься чего-нибудь? — спросила она.
— Нет.
— Хорошо. Спи.
— Мам.
— Что?
Он помолчал, потом спросил:
— Папа ещё придёт?
Она не торопилась с ответом. Не хотела ни солгать, ни сказать лишнего.
— Может быть, — сказала она наконец. — Но ты можешь не выходить, когда он приходит. Это твоё право.
— А если он войдёт?
— Он не войдёт.
— Он же папа.
— Он папа. Но в квартиру не войдёт, если ты не захочешь. — Она помолчала. — Если ты не захочешь, я не пущу.
Он кивнул. Закрыл глаза. Она постояла ещё немного, потом выключила свет и прикрыла дверь, оставив щель.
В коридоре было тихо. Она прошла к себе, села на кровать, сняла один носок, потом так и осталась сидеть с другим на ноге. В голове крутилась мысль про юриста. Она не знала, насколько это серьёзно. Знала только, что квартира оформлена на неё, что брак они расторгли четыре года назад, что никакого совместно нажитого имущества в документах не было. Но что-то такое юридическое, что-то, что она плохо понимала, всё равно не давало покоя.
Ей было двадцать шесть, когда они поженились. Игорь говорил тогда, что хочет «нормальной семьи», что устал от «безбытности». Она верила. У неё не было никакого опыта нормальной семьи, только детский дом, где в восемь человек жили в одной комнате и по ночам было слышно, как кто-нибудь тихо плачет в подушку. Она не плакала, она привыкла не плакать. Но она очень хотела что-нибудь своё. Не общее на восьмерых, а своё.
Игорь был старше на пять лет, у него была работа в строительной компании, у него была машина. Он казался ей устойчивым. Она не понимала тогда, что устойчивость может быть только внешней.
Она сняла второй носок, легла, не раздеваясь. Надо было ещё посмотреть расписание. В пятницу у Андрея был кружок по рисованию, в субботу плавание. Плавание она планировала оплатить до конца месяца, там оставался один взнос. Денег хватало, если считать аккуратно.
Она работала в офисном центре на Белорусской, с девяти до шести, делопроизводство в маленькой юридической фирме. А три ночи в неделю, с часа до шести утра, убирала в том же здании. Это было неудобно и не всегда возможно совмещать, но это здание она знала наизусть, и ночью там никого не было, и можно было работать в тишине. Это имело значение.
Она уснула, не заметив этого. И проснулась в половине четвёртого от звука в коридоре.
Андрей стоял у её двери. Она увидела его силуэт сразу, как только открыла глаза, потому что привыкла. В коридоре был ночник, она его специально не выключала. Он стоял и смотрел на неё, и она уже знала, что случилось, ещё до того, как почувствовала запах.
— Иди в ванную, — сказала она тихо. — Я сейчас.
Она встала. Взяла чистое бельё из шкафа, пошла в его комнату, сняла мокрую простыню. Натянула чистую, пока он мылся. Потом помогла ему переодеться, он стоял в ванной, смотрел в сторону, и она видела, что ему неловко, хотя они не говорили об этом.
— Это бывает, — сказала она. — Не думай.
— Я знаю, — сказал он.
— Всё хорошо.
— Я знаю, — повторил он.
Она отнесла простыню в стиральную машину, запустила. Потом легла снова. Заснуть уже не смогла. Лежала и смотрела в потолок, слушая, как гудит машина из ванной.
На следующей неделе Игорь позвонил в среду вечером. Она как раз доделывала отчёт, Андрей уже спал. Увидела его имя на экране, посидела секунду, взяла трубку.
— Я хочу предложить вариант, — сказал он. — Без суда. Ты выплачиваешь мне компенсацию, мы закрываем вопрос.
— Какую компенсацию?
— Треть рыночной стоимости квартиры. Это справедливо.
— Игорь.
— Что?
— Где ты взял эту цифру?
— Это примерный расчёт. Можем договориться о меньшей сумме.
— Нет никакой суммы. Квартира не нажита в браке.
— Ты можешь так считать, — сказал он ровно. — Но суд будет смотреть иначе. Мы жили в ней пять лет, я делал ремонт, вкладывал деньги.
— Ты вложил деньги в ремонт раз.
— И не только. Это долгий разговор.
— Тогда давай не сейчас, — сказала она. — Андрей спит, у меня работа.
— Ты всегда занята. — В его голосе не было злости, только что-то похожее на скуку. — Ты знаешь, Марина, я тебе помог в своё время. Дал тебе нормальную жизнь. Думал, ты это ценишь.
Она промолчала.
— Я не претендую на лишнее, — продолжил он. — Я просто говорю, что было потрачено время и деньги.
— Я слышу тебя, — сказала она. — До свидания.
Она положила трубку и некоторое время сидела, держа телефон на колене. Дал тебе нормальную жизнь. Она вспомнила, как он это говорил ещё в браке, не так прямо, но похоже. Намёком. Иногда при людях. «Марина у меня всё-таки из детдома, ей непросто было с этим всем освоиться». Говорил как будто с гордостью, как будто рассказывал про собаку, которую взял из приюта. А она молчала тогда и улыбалась, потому что не знала, как на это реагировать. Не была уверена, что он не прав.
Теперь она думала, что точно знает: он был не прав.
Врач в поликлинике написала направление на плановое обследование по поводу тонзиллита. Марина записалась, взяла отгул. Они доехали до больницы на автобусе, Андрей сидел у окна и смотрел на улицу молча. Ему часто ставили диагнозы повторно, каждый раз говорили одно и то же: хронический процесс, беречь, не переохлаждать, наблюдать. Она кивала и записывала в телефон дозировки.
В коридоре, пока ждали приёма, Андрей сказал:
— Мам, а почему папа хочет нашу квартиру?
Она посмотрела на него.
— Откуда ты знаешь?
— Слышал. Ты с ним разговаривала по телефону.
— Я говорила тихо.
— Я не сплю иногда, — сказал он. — Я слышу.
Она помолчала. Потом сказала:
— Он думает, что имеет право. Но я с этим не согласна.
— А суд?
— Я не знаю, что будет с судом. Скорее всего, ничего не будет. Квартира моя.
— А если суд скажет, что его?
— Суд так не скажет.
— Но если скажет?
Она посмотрела на него. Он сидел прямо, сложив руки на коленях, и смотрел на неё серьёзно, без детской тревоги, а с какой-то взрослой сосредоточенностью, которая иногда появлялась у него и которая всегда её немного пугала.
— Тогда будем думать, — сказала она. — Но мы не останемся без жилья. Я об этом позабочусь.
Он кивнул. Снова посмотрел в сторону.
— Папа меня называл слабым, — сказал он вдруг.
Она подождала.
— Когда?
— Летом. Когда мы виделись. Я не хотел лезть на горку, высоко было. Он сказал, что я слабый и трусливый. И потом взял меня за руку и потянул, больно.
Она сидела тихо. Руки у неё лежали на коленях.
— Ты мне не сказал.
— Ты бы расстроилась.
— Андрей.
— Ты всегда расстраиваешься. Я не хочу, чтобы ты расстраивалась.
— Это не твоя работа, — сказала она медленно. — Следить, чтобы я не расстраивалась. Ты можешь говорить мне, когда тебе плохо. Это моя работа.
Он снова кивнул. Но она видела, что он не совсем в это верит.
После приёма они зашли в аптеку. Она купила иммуностимуляторы, полоскание для горла, ещё одну упаковку прокладок для постельного белья, на всякий случай. Андрей нёс маленький пакет и смотрел на витрину с игрушечными машинками у кассы.
— Тебе нравится какая-то? — спросила она.
— Нет, — сказал он. — Просто смотрю.
Дома она положила покупки на кухонный стол и долго стояла, глядя на них. Пачка с прокладками была большая, занимала место. Она убрала её в шкаф в ванной, туда, где обычно хранила всё, что не хотела оставлять на виду.
Лидия Петровна позвонила в четверг утром, прямо на работу. Марина сидела за компьютером, и телефон завибрировал на краю стола. Она увидела имя, убрала вибрацию, подождала, пока прозвонит. Потом перезвонила в обед, когда вышла в коридор.
— Марина, нам нужно поговорить, — сказала Лидия Петровна.
— Слушаю вас.
— Только без этого твоего тона. Я понимаю, ты сейчас себя ведёшь как пострадавшая, но это у тебя не совсем так. Мой сын вложил в этот брак годы жизни.
— Лидия Петровна.
— Что?
— У меня двадцать минут перерыва. Если у вас что-то конкретное, говорите.
Пауза.
— Конкретное. — Голос её стал суше. — Конкретное, значит. Хорошо. Я хотела поговорить по-человечески, но раз ты так. Игорь имеет право на жильё. Он тебя поднял, ты это знаешь. Он взял тебя без ничего, без семьи, без прошлого нормального, и сделал из тебя человека.
— Он этого не сделал, — сказала Марина.
— Что?
— Он меня не поднимал. Я к тому моменту уже работала, уже имела квартиру. Он просто жил рядом.
— Ну вот, полюбуйтесь. Неблагодарность. Это то, что я говорила, это то, что бывает, когда человек без воспитания... — Она сделала паузу, как будто подбирала слово. — Без воспитания семейного. Детдомовские не понимают, что такое благодарность.
Марина стояла у окна в коридоре. Смотрела во двор, где стояли машины и один старый тополь без листьев.
— До свидания, Лидия Петровна, — сказала она.
— Ты пожалеешь!
— Возможно.
Она убрала телефон. Постояла ещё немного у окна. Голоса за спиной из офиса, чья-то распечатка, звук принтера.
Детдомовские. Она слышала это слово в разных вариациях давно, ещё с детства. Сначала от других детей, потом от учителей, которые немного иначе смотрели, немного иначе объясняли, как будто ждали от неё чего-то, что она всё равно не смогла бы оправдать. Потом от Лидии Петровны, которая никогда не говорила это слово прямо, но говорила рядом, вокруг него, намёками, взглядами за столом. «У тебя такие, конечно, понятия», «Ну, тебе сложно понять, как в семье принято». Марина молчала. Она умела молчать.
Но каждый раз это что-то делало с ней. Она не могла точно назвать, что именно. Какое-то ощущение в районе грудины, как будто там что-то сжималось и оставалось сжатым ещё несколько часов.
В тот вечер она долго сидела на кухне после того, как уложила Андрея. Пила чай, смотрела на стол. На столе лежала квитанция за коммуналку и список покупок, написанный её рукой. Такой понятный, такой обыкновенный список: молоко, хлеб, стиральный порошок, гречка.
Она думала о том, что было бы, если бы суд всё же решил что-нибудь не в её пользу. Она понимала умом, что, скорее всего, этого не произойдёт. Но умом понимать и не бояться это разные вещи. Она помнила запах детдома, немного химический, немного кислый, запах общего пространства, где слишком много людей и мало воздуха. Помнила ощущение казённого одеяла, которое грело плохо, но оно было. Она всегда думала тогда: если бы у меня было место, только моё место, и никто не мог бы его забрать. Потом место у неё появилось. И вот теперь.
Она встала, помыла чашку, вытерла стол. Потом ещё раз подумала про список.
Молоко, хлеб, стиральный порошок, гречка. Всё это у неё есть. Пока есть.
Ночная работа начиналась в час. Она выходила из квартиры в половине первого, когда Андрей крепко спал. Ключи оставляла в замке с внутренней стороны, это было не совсем правильно, но иначе она бы не смогла войти бесшумно в шесть утра. Соседка снизу знала про её расписание и однажды предложила, что если что, Андрей может постучать к ней. Марина поблагодарила, но этот план никогда не понадобился.
В здании ночью было спокойно. Охранник Саша играл в телефон у входа, кивал ей, она кивала в ответ. Она брала тележку с оборудованием, надевала перчатки, начинала с третьего этажа и шла вниз. Коридоры, туалеты, переговорные комнаты. Запах хлорки к ночи становился привычным, почти домашним.
Она думала, пока убирала. Это было хорошее время для мыслей, когда руки заняты и голова работает сама по себе. Сегодня она думала про Игоря. Точнее, про то, зачем ему это нужно на самом деле.
Деньги у него были. Не очень большие, но он жил с Натальей в её трёхкомнатной квартире, у него была машина, работа в той же строительной компании, только уже не рядовой, а заместитель директора по чему-то. Квартира Марины была нужна ему не как квартира. Она думала об этом, протирая стекло в переговорной, и понимала это медленно, как понимают то, что знали давно, но не хотели признавать. Ему нужна была победа. Ему нужно было ещё раз сказать ей что-то такое, что поставило бы всё на места. Что он вытащил её из ничего, и это ничто было не его, а её настоящим местом. И если она теперь стоит на своих ногах и смотрит на него без признательности, то это несправедливо, и квартира была бы справедливостью.
Она смыла хлорку с поверхности, отжала тряпку.
Она думала ещё.
Про Андрея, которому восемь лет. Который слышит разговоры, которые не предназначены для него. Который не спит ночью иногда и приходит к её двери молча. Который однажды сказал: «Ты всегда расстраиваешься, я не хочу, чтобы ты расстраивалась». Восьмилетний мальчик, который следит за тем, чтобы мать не расстраивалась.
Это надо было как-то остановить.
Она не знала точно, как. Но это надо было остановить.
Она закончила в шесть пятнадцать, как обычно. Вернулась домой. Андрей спал. Простыня была сухой. Она разделась, легла, поставила будильник на восемь и закрыла глаза.
Следующий визит Игоря случился в субботу. Она его не ждала, хотя, наверное, должна была ждать. Он позвонил в домофон в половине одиннадцатого утра. Она как раз гладила рубашку Андрея к бассейну.
— Марина, нам нужно поговорить нормально, — сказал он в трубку домофона.
— Андрей здесь, — ответила она.
— Я знаю. Мне не нужно много времени.
Она подумала секунду. Потом нажала кнопку.
Пока он поднимался, она сказала Андрею, чтобы он оделся и вышел в детскую. Андрей посмотрел на неё, потом на дверь, потом снова на неё.
— Папа?
— Да. Иди к себе.
— Я не хочу его видеть.
— Хорошо. Иди к себе, закрой дверь.
Он ушёл. Она услышала, как щёлкнула дверь детской. Потом позвонили.
Она открыла. Игорь был в спортивном свитере и джинсах, без галстука, без листка. Это должно было быть лучше, но не было.
— Зайдёшь?
— Да. — Он вошёл в коридор, огляделся. Как будто оценивал. Она это заметила. — Ты одна?
— Андрей в комнате.
Он кивнул. Они прошли на кухню. Она не предложила чай. Он сел на стул, положил руки на стол.
— Марина, я понимаю, что ты злишься.
— Я не злюсь.
— Ты ведёшь себя так, будто злишься.
— Я просто не вижу повода для переговоров.
Он помолчал.
— Я хочу предложить по-другому, — сказал он. — Без суда. Просто раздел имущества. У тебя квартира, у меня ничего за эти годы. Я хочу компенсацию, это справедливо.
— Компенсацию за что, Игорь?
— За годы. Я содержал эту семью.
— Ты работал. Я тоже работала.
— Я зарабатывал больше.
— Ты жил в моей квартире бесплатно.
— В нашей, — поправил он.
— В моей. — Она смотрела на него. — Мне надо было закончить гладить.
— Марина. — Голос его изменился, стал чуть мягче, как будто он решил попробовать другой подход. — Я не враг тебе. Я хочу договориться. Я даже готов снизить сумму, если ты войдёшь в положение. Понимаешь, у меня сейчас определённые обязательства, Наталья ждёт ребёнка...
Она молчала.
— Нам нужно расширяться, — продолжил он. — Это не значит, что ты должна помогать нам. Это значит, что у меня есть законные права, и я ими воспользуюсь. Но лучше по-хорошему.
— По-хорошему значит, что я отдаю деньги.
— Это называется справедливый раздел.
Она сидела напротив него и смотрела на его руки, лежащие на её кухонном столе. На этот стол она купила клеёнку три года назад, синюю, с белым узором. Клеёнка уже немного потёрлась по краям.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»?
— Нет. Никакой компенсации. Никакого раздела. Квартира не нажита в браке. Если хочешь суда, иди в суд.
— Марина...
— Андрей. — Она не повысила голос. — Андрей, выйди сюда.
Дверь в детскую была закрыта. Тишина. Потом скрип, и Андрей вышел. Встал в дверях кухни, держась за косяк, так же, как Марина держалась за дверной косяк, когда Игорь стоял на лестничной клетке. Она это заметила.
— Поздоровайся с папой, — сказала она.
— Здравствуй, — сказал Андрей. Тихо. Смотрел не на отца, а куда-то в сторону.
— Андрей, — сказал Игорь. В голосе у него появилась странная бодрость, как у людей, которые не знают, как разговаривать с детьми, и поэтому говорят с ними как с аудиторией. — Ты хорошо учишься?
— Нормально.
— Молодец. Растёшь.
Андрей не ответил. Игорь посмотрел на Марину, потом снова на сына.
— Ладно, — сказал он Марине. — Я понял, что сегодня не время. Я пришлю письмо через юриста. Официально.
— Присылай.
Он встал. Поправил свитер. Пошёл к двери, Марина шла следом. В коридоре он надел кроссовки, взял куртку с вешалки.
— Ты зря так, — сказал он, не оборачиваясь. — Тебе же сложнее будет.
— Возможно, — сказала она.
Он вышел. Она закрыла дверь. Повернулась, Андрей стоял за ней.
— Он ушёл? — спросил Андрей.
— Да.
— Хорошо, — сказал мальчик.
Они вернулись на кухню. Она домыла рубашку, которая успела остыть, пока они разговаривали. Надо было снова нагреть утюг.
В воскресенье вечером Марина позвонила знакомой, Оле, которая работала юристом в гражданском деле. Они учились в одном колледже, потом Оля пошла на юрфак, иногда они встречались пить кофе. Марина объяснила ситуацию коротко. Оля слушала, иногда переспрашивала.
— Квартира получена по государственной программе до регистрации брака?
— До регистрации мы уже вместе жили. Официальный брак позже.
— Но акт получения и регистрация права собственности когда?
— Всё до свадьбы. За два месяца до регистрации.
— Тогда это его добрачное имущество, точнее твоё добрачное. Он не имеет права. Даже если вложил деньги в ремонт, это не основание для раздела. Максимум он мог бы требовать возмещение расходов на ремонт, если докажет, что они были значительными и увеличили стоимость. Но это отдельная история, и там надо смотреть суммы.
— Он говорит, что всё спорно.
— Конечно говорит. Но юрист, который ему это сказал, либо плохой юрист, либо берёт деньги за процесс, а не за результат.
— То есть мне не надо бояться?
— Официально, нет. Но всё равно сохрани все документы на квартиру. И если придёт официальное письмо, не игнорируй, сразу покажи мне.
Марина поблагодарила её, записала несколько фраз в блокнот. После звонка она сидела и смотрела на свои записи. Добрачное имущество. Это была точная формулировка. Точная, как диагноз.
Она думала про Игоря ещё несколько минут. Потом убрала блокнот в ящик стола и пошла проверять уроки Андрея.
Официальное письмо пришло в четверг. Конверт с логотипом юридической фирмы, адрес написан ровно, заказное. Марина взяла его с почтового ящика, принесла домой, положила на стол. Не открывала. Андрей пришёл из школы, она накормила его обедом, он ушёл делать уроки. Потом было горло, она посмотрела с фонариком, немного красновато. Дала полоскание.
Вечером она взяла конверт. Повертела в руках. Потом убрала в ящик стола, под блокнот. Оля говорила, что если придёт что-то официальное, надо показать ей. Значит, завтра.
Она не открывала конверт. Это было странное решение, может быть не совсем правильное. Но она не хотела читать его сейчас, поздно вечером, когда Андрей за стеной и у неё через два часа ночная работа. Она хотела прочитать его при свете, спокойно, с блокнотом рядом.
Или не читать вовсе. Потому что там, скорее всего, было написано то, что она уже знала: официальное намерение подать иск. Не сам иск. Намерение. Это был инструмент давления.
Она понимала это. Но понимать и не чувствовать разницы в руках это разные вещи.
Она вышла на смену в половине первого. На улице было сыро, пахло прелыми листьями. Она шла быстро, держа руки в карманах. Охранник Саша дремал за стойкой, но кивнул, когда она вошла. Она взяла тележку. Надела перчатки.
Третий этаж. Второй. Первый. Туалеты, коридоры, переговорные. Запах хлорки, запах пластика, запах чужого дня, оставшегося в кабинетах. Кружки с остатками кофе, которые надо было убрать. Мусорные корзины.
Она работала и думала.
Она думала про Андрея. Про то, что он сказал летом. «Папа меня называл слабым». Про то, что он не сказал ей, чтобы она не расстраивалась. Про то, что он следит за её состоянием. Восьмилетний мальчик. Это ненормально. Это точно ненормально.
Она думала ещё.
Игорь приходил и уходил. Он звонил. Он присылал письма. Он появлялся на пороге и объяснял ей её права. Лидия Петровна звонила ей на работу и говорила про детдомовских. Это продолжалось и продолжалось.
И каждый раз она закрывала дверь, клала трубку, убирала конверт в ящик. Она реагировала. Она защищалась.
Она вытерла зеркало в дамской комнате второго этажа. Посмотрела на себя в отражение секунду. Потом подумала: а что, если не защищаться?
Что, если иначе?
Она домыла второй этаж. Взялась за первый. Голова работала.
Через несколько дней она позвонила Игорю сама.
— Мне нужно, чтобы ты приехал. В субботу, в одиннадцать. Привези маму, если хочет.
Он помолчал.
— Ты готова к диалогу?
— Приедь, — сказала она. — Поговорим.
Она услышала в его голосе что-то, что показалось ей удовлетворением. Как будто он ждал этого. Как будто он всё время знал, что она в конце концов позвонит и скажет, что готова к диалогу.
— В одиннадцать в субботу, — повторил он. — Договорились.
Она положила трубку.
Потом открыла шкаф в ванной. Нашла пачку. Взяла медицинскую карту Андрея с полки над письменным столом. Положила рядом на стол.
Пятница прошла обычно. Работа, рисование Андрея после школы, ужин, уроки, укладывание. Ночью она не спала до трёх. Потом Андрей пришёл к её двери. Она встала, всё убрала, поменяла, пока он мылся, уложила его снова. Легла сама. Лежала и слушала, как дождь начинался за окном. Тихо, ровно.
В субботу с утра она испекла кексы. Андрей помогал, просеивал муку. Получилось хорошо. Они ели их с чаем, и в этом была какая-то нормальность, которая казалась важной именно сегодня.
В половине одиннадцатого позвонил домофон. Она нажала кнопку.
— Андрей, — сказала она, — иди к себе. Не выходи, пока я не позову.
Он посмотрел на неё.
— Они приехали?
— Да. Это ненадолго.
— Ладно, — сказал он. Встал, унёс свою чашку в раковину, как она приучила, и ушёл в комнату.
В дверь позвонили. Она открыла.
Игорь был снова в чём-то официальном, с папкой под мышкой. Лидия Петровна стояла за ним в пальто с воротником, в котором всегда появлялась, когда хотела произвести впечатление. Белая брошь на лацкане. Выражение лица у неё было такое, как будто она зашла в место, которое немного ниже её уровня, и она это терпит из любезности.
— Проходите, — сказала Марина.
Они прошли в коридор. Лидия Петровна огляделась, ничего не сказала. Марина провела их в кухню. Стол она не накрывала. Два стула стояли с одной стороны, она садилась с другой. Заранее расставила. Они сели.
— Мы рады, что ты позвонила, — начал Игорь. — Я думаю, мы можем найти решение, которое устроит всех.
— Да, — сказала Марина.
Она взяла пакет с дивана. Поставила на стол. Игорь посмотрел на пакет.
— Что это?
Она не ответила сразу. Открыла пакет, достала медицинскую карту Андрея, положила на стол. Потом достала пачку. Поставила рядом.
Лидия Петровна посмотрела на пачку. Потом на Марину.
— Это что? — сказала Лидия Петровна.
— Документы по сыну. — Марина посмотрела на Игоря. — Ты хотел справедливости. Вот квартира, вот сын. Я устала. Забирай.
— Что?
— Забирай, Игорь. — Голос у неё был ровный, она не повышала его. — Ты хотел семью, вот документы. Диагноз хронический, обострения раза три-четыре в год. Ночные смены по-другому, там надо вставать в три и менять бельё. Иногда несколько раз. Карта здесь, все назначения выписаны. Иммуностимуляторы, полоскание для горла, следующая плановая консультация через полтора месяца.
Игорь смотрел на пачку.
— Ты что, серьёзно?
— Да. — Она подвинула медицинскую карту к нему по столу. — Я одна уже четыре года. Ночная работа, дневная работа, кружки, врачи. Я устала. Ты говоришь про справедливость. Вот справедливость. Бери сына, занимайся.
Лидия Петровна встала.
— Это... это провокация, — сказала она.
— Нет. — Марина посмотрела на неё. — Это предложение. Игорь хочет что-то получить. Я предлагаю то, что у меня есть.
— Это несерьёзно, — сказал Игорь. Но голос у него изменился. В нём появилось что-то, чего раньше Марина в нём не слышала. Что-то похожее на растерянность.
— Очень серьёзно. — Она отодвинула стул от стола, встала. — Ты говорил, что я без ничего, что тебе нечем заняться мне компенсировать. Вот твой сын. Ему восемь лет, второй класс. Он болезненный, он требует внимания. Ночи тяжёлые. Но это справедливость, ты сам говорил.
Лидия Петровна смотрела на пачку на столе. Потом посмотрела на сына. Потом снова на пачку.
— Ты специально так, — сказала Лидия Петровна. Тихо, не так, как обычно.
— Я устала, — повторила Марина.
Молчание.
Игорь не трогал медицинскую карту. Не трогал пачку. Папка с документами лежала у него на коленях, он держал её двумя руками, как держат что-то тяжёлое, что нельзя уронить.
— Нам не нужен ребёнок, — сказал он наконец. Тихо, почти в стол.
— Что? — Марина посмотрела на него прямо.
— У нас своё планируется. Нам... это не вариант.
— Понятно.
— Ты специально устроила это, — сказала Лидия Петровна. Голос у неё снова стал твёрдым, но не тем. Не уверенным. Твёрдым, как что-то, у чего внутри уже нет опоры.
— Я сделала то, что ты предложила, — сказала Марина. — Ты говорила, что он брал тебя без ничего. Я предложила то, что есть.
Лидия Петровна взяла сумку. Встала.
— Игорь, нам нечего здесь делать.
Он тоже встал. Папка всё ещё в руках. Он смотрел на Марину, и она смотрела на него, и в этом взгляде, который длился секунды три или четыре, она увидела что-то. Не злость и не обиду. Что-то, что она не могла точно назвать, что-то, что, может быть, было похоже на узнавание. Как будто он в первый раз увидел её отдельно от того образа, который носил в голове.
Или не увидел. Она не знала.
— Квартиру я не отдам, — сказала она.
— Я слышу, — сказал он.
— И если придёт повестка, я пойду в суд. У меня есть юрист.
Он кивнул. Потом пошёл в коридор. Лидия Петровна шла за ним, не оборачиваясь. Марина стояла в дверях кухни и слышала, как они надевают обувь. Как хлопнула дверь.
Тишина.
Она стояла несколько секунд. Потом взяла с кухонного стола пачку и медицинскую карту и отнесла их обратно. Пачку в шкаф, карту на полку. На своё место.
Потом вернулась на кухню, включила чайник.
Через минуту из комнаты вышел Андрей. Он стоял в дверях, босой, держа в руке карандаш. Наверное, рисовал.
— Они ушли?
— Да.
— Навсегда?
Она обернулась, посмотрела на него.
— Не знаю, — сказала она.
Он кивнул. Подошёл к холодильнику, открыл, посмотрел.
— Можно ещё один кекс?
— Можно.
Он взял кекс, пошёл обратно в комнату. Она слышала, как скрипнул пол. Как снова стало тихо.
Чайник закипел.
Она налила кипяток в кружку, положила пакетик чая, села к столу. Смотрела на стол. На потёртую клеёнку. На крошки от кекса, которые она не успела убрать.
Ей не было хорошо. Ей было пусто, немного. Как бывает после того, как долго ждёшь чего-то, а потом это проходит, и оказывается, что ожидание забирало больше, чем само событие.
Она пила чай.
В понедельник она написала заявление на увольнение с ночной смены. Написала коротко, на одном листе, оставила конверт администратору здания. Не потому что стало легче. Потому что надо было написать. Тело уже несколько месяцев давало знаки, которые она игнорировала. Голова была тяжёлой по утрам. Руки иногда дрожали немного, в пальцах, когда она набирала что-то в телефоне. Спать по три-четыре часа нельзя бесконечно.
Деньги стали бы другими. Она просчитала это ещё в воскресенье вечером, сидя за столом с блокнотом. Плавание придётся отменить, оставить только рисование. Или наоборот. Спросить у Андрея, что ему важнее.
На следующий день она спросила его за ужином.
— Что тебе больше нравится? Рисование или плавание?
— Рисование, — ответил он без паузы.
— Хорошо.
— А плавание отменяется?
— Пока да.
— Почему?
— Я меняю работу немного. Будет чуть меньше денег.
— Ты уходишь с ночной? — Он смотрел на неё. Не то чтобы удивлённо. Скорее внимательно.
— Да.
Он помолчал. Потом сказал:
— Это хорошо.
— Тебе так кажется?
— Ты всегда была усталая. — Он снова посмотрел в тарелку. — Ты думала, я не замечаю. Я замечал.
Она сидела и смотрела на него. Сын. Восемь лет. Второй класс. Прожитый не по возрасту.
— Теперь будет немного лучше, — сказала она.
— Угу, — сказал он. И съел ещё одну ложку.
Недели прошли. Ничего не происходило. Никаких звонков от Игоря, никаких писем. Конверт из юридической фирмы всё ещё лежал в ящике стола. Оля говорила, что надо открыть и показать ей. Марина соглашалась, откладывала. Он лежал там, под блокнотом. Она знала, что он там, и этого пока было достаточно.
Горло у Андрея снова немного красное, врач на плановом осмотре сказала, что надо ещё раз сдать анализы. Марина записала в телефон: анализ крови, посев. Это было понятно, это был список, список можно выполнить.
По ночам она спала теперь по семь часов. Тело привыкало к этому медленно. Первую неделю она просыпалась в половине первого сама, лежала, не понимая, почему не надо вставать, потом вспоминала. Потом снова засыпала. Через две недели уже не просыпалась.
Иногда просыпалась из-за Андрея. Это было. Он приходил к её двери, она вставала, убирала, укладывала обратно. Всё как раньше, только она была не такой тяжёлой.
В субботу они пошли гулять. Просто так, без цели. В парк, там был пруд и кормили уток. Андрей взял с собой кусок хлеба. Они стояли у воды, кидали крошки, и утки подплывали к берегу, переваливаясь, смешно. Андрей смеялся. Он редко смеялся вот так, не по поводу, а просто потому что смешно. Она стояла рядом и слушала.
Потом они ели мороженое на скамейке. Было прохладно для мороженого, но они всё равно ели.
— Мам, — сказал он.
— Что?
— Ты сегодня не такая.
— Какая не такая?
Он подумал.
— Не знаю. Просто не такая. — Он откусил кусок рожка. — Лучше.
Она ничего не сказала. Съела своё мороженое.
Возвращались пешком. Листья были уже все опавшие, асфальт мокрый. Андрей шёл рядом, иногда наступал на лужи. Она его не останавливала. Ботинки у него были непромокаемые, она купила в сентябре специально.
Дома он снял ботинки, поставил у двери. Она взяла их, поставила на коврик, чтобы просохли. Потом прошла в кухню, начала готовить ужин. За окном темнело.
Она резала лук и думала ни о чём конкретном. Просто стояла и резала, и лук щипал глаза, и она моргала, и это было нормально.
Потом позвонили в дверь.
Она отставила нож, вытерла руки о полотенце. Пошла в коридор. Андрей выглянул из своей комнаты.
— Кто?
— Иди к себе, — сказала она автоматически.
Посмотрела в глазок. В глазке стояла соседка с пятого этажа, Галина Ивановна, пожилая женщина с авоськой в руках. Марина выдохнула. Открыла дверь.
— Мариночка, я от Сергеева из четвёртой, он просил передать, что в подъезде снова труба, и завтра будут отключать воду на весь день. — Галина Ивановна говорила быстро, по-соседски, немного задыхаясь. — Ты знала?
— Нет, спасибо.
— Наберите заранее, у вас есть чем?
— Есть, спасибо, Галина Ивановна.
— Ну и хорошо. — Соседка улыбнулась, поправила авоську. — Как сынок?
— Нормально. Горлышко немного, но уже лучше.
— Ну дай бог, дай бог. — Она уже уходила. — До свидания, Мариночка.
— До свидания.
Марина закрыла дверь.
Постояла в коридоре секунду. Потом обернулась. Андрей снова стоял за ней, в носках с медведями. Один носок опять съехал.
— Кто был?
— Соседка. Завтра воду отключат.
— А, — сказал он. Постоял. — Они больше не придут?
Она смотрела на него. Он имел в виду отца. Это было очевидно. Он спрашивал, не поднимая взгляда, глядя чуть вниз, в сторону, как смотрят, когда ответ важен, но не хочется, чтобы это было видно.
— Не знаю, — сказала она.
Он кивнул. Снова медленно, по-взрослому.
— Ладно, — сказал он и пошёл обратно в комнату.
Она вернулась на кухню. Дочистила лук. Поставила воду. Зажгла конфорку. За окном было темно, горели фонари. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Конверт в ящике стола лежал нераспечатанным. Она об этом знала. Может быть, завтра.
Она засыпала в десять. Последнее, что она слышала, был дождь за окном. Тихий, ровный. Он шёл и шёл, и в этом была какая-то определённость, которой не было ни в чём другом.
Просто дождь. Просто ночь. Просто утро будет.
Она спала.