Двенадцать лет брака, общая квартира и одна фраза за ужином, после которой Лариса полезла в старую папку с документами. То, что она нашла, изменило не только спор, а весь расклад.
Лариса резала огурцы, когда Геннадий это сказал. Не за ссорой, не на повышенных тонах. Просто между делом, как говорят «передай соль».
- Квартира куплена на мои деньги. Ты это понимаешь?
Нож замер над разделочной доской. Огуречный сок стекал по лезвию на пластик, и Лариса смотрела на эту каплю, пока та не упала.
- С чего ты вдруг?
- Ни с чего. Просто констатирую факт.
Он сказал «констатирую». Это слово торчало из фразы, как гвоздь из ступеньки. Геннадий никогда так не говорил. Кто-то ему это подсказал. Или он репетировал.
Лариса положила нож, вытерла руки полотенцем с вышитым петухом и села напротив.
- Хочешь поговорить об этом серьёзно?
- Не о чем тут говорить. Я заработал, я купил.
Он даже не поднял глаза от телефона. Листал что-то, и экран подсвечивал его лицо снизу, делая скулы резче, а выражение жёстче, чем оно было на самом деле.
Или не жёстче. Может, именно таким оно и было.
Они купили эту квартиру двенадцать лет назад. Двушка на Краснодонской, третий этаж, окна во двор. Тополь под окном, который каждое лето засыпал подоконник пухом, и Лариса каждый июнь говорила: надо поставить сетки. Сетки поставили на девятый год.
В 2014-м квартира стоила два миллиона восемьсот. Первый взнос собирали вместе. Она помнила это отчётливо, потому что именно тогда перестала покупать себе что-либо, кроме самого необходимого. Колготки по акции. Крем для рук из Fix Price. Зимнее пальто с рынка, которое село после первой стирки.
Геннадий тогда работал мастером на заводе «Красный котельщик». Зарплата тридцать восемь тысяч. Лариса работала бухгалтером в маленькой фирме по продаже стройматериалов, получала двадцать четыре. Вместе выходило шестьдесят две тысячи, минус коммуналка за съёмную однушку, минус еда, минус проезд.
На первый взнос копили полтора года. Она помнила каждый месяц этих полутора лет, как помнят зубную боль: не детали, а ощущение.
А Геннадий, выходит, помнил иначе.
Утром он ушёл на работу. Поцеловал дочку Настю в макушку, кивнул Ларисе и хлопнул дверью. Обычное утро. Как будто вчерашнего разговора не было.
Настя сидела за столом и ковыряла кашу ложкой.
- Мам, а пап чего злой?
- Он не злой. Задумался.
- А о чём?
- О взрослом.
Настя пожала плечами и вернулась к каше. Ей было одиннадцать, и взрослые дела пока казались чем-то вроде погоды: происходят, но не касаются.
Лариса подождала, пока дочь уйдёт в школу, и открыла балконную дверь. Воздух пах мокрым асфальтом и чуть-чуть бензином от стоянки внизу. Она постояла, обхватив себя за локти, и вернулась в комнату.
Старый шкаф в прихожей, нижняя полка. Там, за коробкой с ёлочными игрушками и пакетом, в котором лежали свидетельство о рождении Насти, страховые полисы и гарантия на стиральную машину, была папка. Коричневая, с резинкой, которая давно потеряла упругость.
Лариса достала её и села на пол прямо в прихожей, потому что ноги не хотели нести дальше.
Первый документ сверху: договор купли-продажи от 14 марта 2014 года. Покупатель: Фёдорова Лариса Юрьевна и Фёдоров Геннадий Владимирович. Оба. Обе фамилии, оба паспорта, обе подписи.
Она провела пальцем по его подписи. Наклонная, с длинным хвостом у последней буквы. Чернила чуть расплылись: ручка была дешёвая, из банка.
Под договором лежала расписка. Продавец, Кошкин Алексей Петрович, подтверждает получение суммы восемьсот тысяч рублей в качестве первоначального взноса. Восемьсот тысяч. Она помнила эту цифру.
А под распиской лежало то, о чём Геннадий, видимо, забыл. Или хотел забыть.
Выписка с её банковского счёта. Сбербанк, от 12 марта 2014 года. Снятие наличных: четыреста двадцать тысяч рублей. Это были деньги, которые перевела ей мать. Зинаида Павловна продала свой гараж и старую машину покойного мужа, «Ниву» 2004 года, и перевела всё до копейки дочери. Без расписки. Без условий.
- На квартиру, Ларис. И не смей возвращать.
Так мать сказала по телефону. Лариса запомнила, потому что после этих слов долго стояла в коридоре съёмной квартиры и не могла вдохнуть. Не от горя. От чего-то другого, чему не знала названия. Может, от благодарности, которая застряла в горле и не помещалась в слова.
Четыреста двадцать тысяч из восьмисот. Больше половины первого взноса. Мамины деньги.
Она просидела на полу прихожей сорок минут. Потом встала, убрала папку обратно, но выписку положила отдельно, на полку в спальне, под стопку постельного белья.
Весь день она работала как обычно. Цифры в программе, накладные, акты сверки. Коллега Таня принесла ей чай и спросила:
- Ты чего бледная?
- Давление, наверное.
- Может, домой?
- Нет. Тут лучше.
Таня посмотрела на неё внимательно, но не стала спрашивать. Они работали вместе семь лет и давно научились понимать, когда можно лезть, а когда нет.
Лариса закрыла программу, открыла браузер и набрала: «имущество приобретённое в браке на чьи деньги куплено». Читала полчаса. Потом набрала: «вклад родителей в покупку квартиры как доказать». Ещё двадцать минут.
Вернулась к накладным. Пальцы подрагивали над клавиатурой, и она сжала их в кулак, подержала так, пока костяшки не побелели, и разжала.
Геннадий пришёл в семь. Снял ботинки, прошёл на кухню, открыл холодильник.
- Есть чего пожрать?
- Суп в кастрюле. Котлеты на второй полке.
Он разогрел суп, сел за стол. Лариса стояла у плиты и протирала её тряпкой. Плита была чистая. Она протирала уже третий раз.
- Гена.
- М?
- Ты вчера сказал про квартиру.
Он поднял голову от тарелки. В глазах мелькнуло что-то: не страх, не вина. Раздражение, может быть. Или усталость от того, что она не отпустила.
- И что?
- Я хочу понять. Ты серьёзно так думаешь?
- Лариса, я устал. Давай не сегодня.
- Нет. Сегодня.
Он отодвинул тарелку. Суп качнулся, и маленькая волна лизнула край.
- Да, серьёзно. Я работал на заводе, я тянул ипотеку, я платил каждый месяц. Ты сидела в своей конторке за копейки.
- За двадцать четыре тысячи.
- Вот именно. За копейки.
Лариса перестала тереть плиту. Положила тряпку ровно посередине, расправив края. Это заняло несколько секунд, и за эти секунды она успела подумать: он правда так считает, или кто-то вложил ему в голову.
- А первый взнос?
- Что первый взнос?
- Восемьсот тысяч. Помнишь, откуда они?
- Я копил.
- Ты копил четыреста. Остальные четыреста двадцать перевела моя мать. После того как продала гараж и отцовскую машину.
Тишина. Холодильник гудел. За стеной у соседей работал телевизор, и оттуда доносился смех, странно весёлый для этого момента.
- Это другое, - сказал Геннадий.
- Что другое?
- Это помощь родителей. Это не твои деньги.
- А чьи?
- Ничьи. Подарок.
Она кивнула. Не потому что согласилась. Потому что поняла: спорить сейчас бесполезно.
В ту ночь Лариса лежала на своей стороне кровати и слушала, как Геннадий дышит. Ровно, глубоко. Он засыпал за три минуты, всегда. Она завидовала этой способности все двенадцать лет.
Потолок в спальне был неровный, с трещиной, которая шла от люстры к углу. Они переехали сюда, когда Насте было полгода. Лариса носила её на руках по этой комнате и качала, и смотрела на эту трещину, и думала: заделаем. Потом. Когда будут деньги. Потом. Когда будет время.
Трещина осталась.
Она повернулась на бок и попыталась вспомнить, когда Геннадий стал говорить «моё» вместо «наше». Не сразу. Первые годы он говорил «мы». «Мы купили». «Наша квартира». «У нас ремонт».
Когда это сменилось? После того как его повысили до начальника цеха? После того как её фирма закрылась и она четыре месяца сидела без работы? Или ещё раньше, когда он начал ездить на рыбалку с Вадимом, а Вадим был из тех, кто считал, что жена должна быть благодарна за крышу над головой?
Она не знала. Но знала, что это не про деньги.
На следующий день Лариса позвонила матери. Зинаида Павловна жила в Каменске, в частном доме с палисадником и котом по имени Бандит. Ей было шестьдесят четыре года, она носила очки на цепочке и разговаривала громко, потому что плохо слышала на левое ухо.
- Мам, помнишь, ты нам на квартиру давала?
- Конечно помню. Гараж продала и «Ниву».
- У тебя есть какие-то бумаги? Договор продажи, расписка, что-нибудь?
- А зачем тебе?
Лариса помолчала. За окном тополь шумел листвой, и этот шум был похож на шёпот, который не разобрать.
- Мам, просто посмотри.
- Лариса, он что, чудит?
Мать чувствовала всё. Всегда. Ещё с тех времён, когда Лариса в шестом классе поссорилась с подругой и пришла домой, улыбаясь, а Зинаида Павловна сказала: «Садись. Рассказывай. И не ври, что всё хорошо».
- Чудит немного.
- Я найду. Я всё храню. Ты же знаешь.
Лариса знала. У матери в комоде лежали квитанции за свет за 1998 год. Привычка людей, переживших девяностые: не выбрасывать ничего, что доказывает, что ты платил.
Через два дня мать прислала фото. Договор купли-продажи гаража от 27 февраля 2014 года, сумма двести десять тысяч. Договор купли-продажи автомобиля ВАЗ-2131, 2004 года выпуска, сумма двести десять тысяч. И платёжное поручение: перевод на карту Фёдоровой Ларисы Юрьевны, четыреста двадцать тысяч рублей, 3 марта 2014 года.
Лариса сохранила фотографии. Распечатала на работе, на цветном принтере, пока Таня ходила на обед.
Потом села и подумала: а дальше что?
Она не хотела разводиться. Не сейчас. Может быть, не вообще. Она хотела, чтобы он перестал говорить «моё» про то, что было «наше». Чтобы он помнил, что эти стены стоят не только на его зарплате, но и на гараже, который её отец строил своими руками в восьмидесятых, и на «Ниве», которую он берёг как живую.
А ещё она хотела понять: это он сам, или кто-то подливает.
В субботу пришёл Вадим. Высокий, рыхлый, с бородой, которую он отрастил после развода, как будто борода компенсировала ушедшую жену. Он сел на кухне, вытянул ноги в грязных кроссовках и открыл пиво.
Лариса варила пельмени.
- Ларис, а чего Генка мрачный? Ты его не обижаешь?
Он это сказал с улыбкой. Как шутку. Но Лариса услышала другое.
- Не обижаю.
- Ну и правильно. Мужик работает, мужик устаёт. Мужику надо отдыхать.
Она выловила пельмень из кипятка, попробовала. Горячий, язык обожгло.
- Вадим, а ты свою квартиру как делил?
- Чего?
- При разводе. Как делили?
Он перестал улыбаться.
- А тебе зачем?
- Интересно.
- Ну, я ей отдал однушку, себе оставил двушку. Потому что двушку я покупал.
- А она?
- Что она?
- Она ничего не вкладывала?
- Она дома сидела с детьми.
- И это не вклад?
Вадим посмотрел на неё, как смотрят на человека, который заговорил на незнакомом языке.
- Это другое, Ларис.
Второй раз за неделю она услышала «это другое». И поняла, откуда Геннадий взял свои слова. Не из головы. Из этой кухни, из этих разговоров, из пивных вечеров, где Вадим рассказывал, как правильно, а как нет.
Геннадий стоял в дверях. Она не знала, сколько он слушал.
- Лариса, хватит.
- Я ничего не делаю. Разговариваю.
- Ты знаешь, что ты делаешь.
Он сказал это тихо. И ушёл в комнату. Вадим допил пиво, поставил бутылку на стол и встал.
- Ну, я пойду.
Никто его не задерживал.
Вечером Настя делала уроки за кухонным столом. Лариса сидела рядом и помогала с задачей по математике. Дробь, которую нужно было сократить. Настя грызла карандаш и морщила лоб.
- Мам, а дроби зачем нужны?
- Чтобы делить.
- Что делить?
- Всё. Целое на части.
Настя посмотрела на неё внимательно. У дочери были глаза Геннадия: серые, с тёмным ободком вокруг радужки. Но выражение в них было материнское. Настороженное. Ждущее.
- Мам, вы с папой ругаетесь?
- Нет.
- А почему он в комнате сидит?
- Устал.
- Он всегда устал.
Лариса не нашла, что ответить. Вместо этого она наклонилась к тетради и показала, как сократить дробь. Числитель и знаменатель. Общий делитель. Всё просто, если знаешь, на что делить.
В понедельник Лариса пошла на консультацию к юристу. Не к адвокату, не в суд. В бесплатную юридическую приёмную при администрации района, где сидела женщина лет пятидесяти с уставшим лицом и табличкой «Полякова Е.В.».
- Садитесь. Что у вас?
Лариса села. Стул был жёсткий, с металлическими ножками, которые скрипнули по линолеуму.
- Мы с мужем купили квартиру в браке. Оформлена на обоих. Он говорит, что это его квартира, потому что он больше зарабатывал.
- А вы?
- Я работала. И моя мать внесла больше половины первого взноса.
- Документы есть?
- Есть. Договор купли-продажи на обоих, банковская выписка о переводе от матери, договоры продажи гаража и машины.
Полякова кивнула.
- Имущество, приобретённое в браке, является совместной собственностью. Статья 34 Семейного кодекса. Неважно, кто сколько зарабатывал. Даже если бы вы не работали вообще.
- А то, что мама перевела деньги мне лично?
- Если перевод был именно вам, а не семье, и вы можете это доказать, суд может учесть это как ваш личный вклад. Но тут нюансы. Был ли это договор дарения?
- Нет. Просто перевод.
- Это сложнее. Но выписка, привязанная по датам к покупке, и документы вашей матери о продаже имущества, это серьёзные аргументы.
Лариса слушала и запоминала. Линолеум под ногами был серый, с чёрными полосами от чьих-то подошв. Она смотрела на эти полосы и думала: вот сюда приходят люди делить то, что строили вместе.
- Я не хочу разводиться.
- Это ваше право. Но знать свои права нужно в любом случае.
- Для чего?
- Чтобы разговор был на равных.
Лариса вышла из приёмной и постояла на крыльце. Апрель, воздух пах землёй и талой водой. У дороги цвела верба, жёлтая, пушистая, нелепо весёлая для такого дня.
Она не стала устраивать сцену. Не стала класть документы на стол и говорить: «Вот, смотри». Не стала звать свекровь, маму, подруг. Не стала писать в интернете «мой муж считает, что квартира его».
Вместо этого она подождала.
Прошла неделя. Геннадий ни разу не вернулся к этому разговору. Как будто ничего не было. Как будто фраза «квартира куплена на мои деньги» была чем-то вроде «завтра дождь»: сказал и забыл.
Но Лариса не забыла.
В четверг вечером, когда Настя уснула, а Геннадий сидел перед телевизором и переключал каналы, она села рядом. Не напротив. Рядом, на диван, как садилась раньше, когда они смотрели кино по вечерам и она клала голову ему на плечо.
- Гена.
- М?
- Я хочу тебе кое-что показать.
Она положила на журнальный столик четыре листа. Договор купли-продажи квартиры с обеими фамилиями. Выписку с её счёта. Договоры продажи маминого гаража и «Нивы». И распечатку статьи 34 Семейного кодекса.
Геннадий посмотрел на бумаги. Потом на неё.
- Это что?
- Это наша история. Настоящая.
Он взял договор. Прочитал. Перевернул. Взял выписку. Лариса видела, как двигаются его глаза по строчкам, как он останавливается на цифре «420 000» и перечитывает.
- Мать продала гараж и машину. Отцовскую «Ниву». Всё перевела мне. Без расписки. Без процентов. Потому что хотела, чтобы у её дочери был дом.
Он молчал. На экране телевизора кто-то бежал по полю, но звук был выключен, и бег казался бессмысленным.
- Четыреста двадцать из восьмисот. Больше половины первого взноса, Гена. Мамины деньги. Папин гараж. Папина машина.
- Я не знал, что столько.
- Знал. Ты просто забыл.
Он положил бумаги обратно на стол. Откинулся на спинку дивана и потёр лицо руками. Ладони у него были жёсткие, с мозолями на указательных пальцах. Двенадцать лет на заводе. Она их знала наизусть.
- И ипотеку я тоже платила, - сказала Лариса. - Двадцать четыре тысячи не деньги? Восемь лет, каждый месяц, четырнадцать тысяч с моей зарплаты уходило на платёж. Ты считал когда-нибудь?
- Лариса...
- Нет, подожди. Я не кричу. Я не ухожу. Я просто хочу, чтобы ты больше никогда не говорил «моя квартира». Потому что она наша. И ты это знаешь.
Он молчал долго. Может, пять минут. Может, десять. Телевизор мигал цветными пятнами на стене. За окном проехала машина, фары скользнули по потолку и растворились.
- Это Вадим, - сказал он наконец.
- Что Вадим?
- Он постоянно... Рассказывает. Как Олька его обобрала. Как всё отняла. Как он вкалывал, а она сидела.
- А она не сидела. Она детей растила.
- Я знаю.
- Знаешь?
- Знаю. Просто... Когда каждую неделю слышишь одно и то же, начинаешь думать, что у тебя так же.
Он повернулся к ней. В серых глазах было что-то, что она давно не видела. Не вина. Не страх. Растерянность, может быть. Как у человека, который шёл по знакомой дороге и вдруг обнаружил, что не узнаёт поворот.
- Лариса, я не хотел...
- Я знаю, что ты не хотел. Но ты сказал. И я три ночи не спала.
Он опустил голову. Она видела его затылок: коротко стриженые волосы, родинка за правым ухом. Эту родинку она целовала когда-то. Давно. Когда они только поженились и спали в обнимку, потому что на узкой кровати иначе не помещались.
- Прости.
Одно слово. Без «но». Без «я имел в виду другое». Без оправданий.
Лариса взяла его руку. Мозоли на пальцах были шершавыми. Она сжала его ладонь, и он сжал в ответ.
Но это не было концом. Лариса не из тех, кто верит одному слову. Она верила действиям.
Через неделю Геннадий снова позвал Вадима. На кухню, как обычно, с пивом, с разговорами. Лариса была в спальне, читала Насте на ночь. Голоса с кухни долетали глухо, как из-под воды.
Она уложила дочь и вышла в коридор. Тихо. Просто стояла и слушала.
Вадим говорил:
- ...вот и я говорю, баба всегда найдёт, как присосаться. Олька три года дома сидела, а потом половину квартиры ей подавай.
Лариса ждала.
- Это не моя ситуация, Вадь.
- В смысле?
- Лариса работала. Всегда. И её мать полквартиры оплатила. Мы это вместе покупали.
Пауза. Звук открываемой бутылки.
- Ну, может, у тебя по-другому, - сказал Вадим.
- Точно по-другому.
Лариса вернулась в спальню. Села на край кровати. Настя спала, раскинув руки, одна нога свисала с матраса. Ночник отбрасывал на потолок круглое пятно, и тень от Настиной руки лежала на стене как маленькое крыло.
Она подумала: он услышал. Не сразу. Не с первого раза. Но услышал.
На майские приехала Зинаида Павловна. Привезла банку варенья из крыжовника, шерстяные носки для Насти и взгляд, который Лариса помнила с детства: проверяющий, цепкий, материнский.
- Ну? Как живёте?
- Нормально, мам.
- «Нормально» это не ответ. Покажи глаза.
Лариса рассмеялась. Впервые за месяц, кажется.
Геннадий вышел из комнаты. Увидел тёщу. На секунду замер.
- Здравствуйте, Зинаида Павловна.
- Здравствуй, Гена. Похудел.
- Работа.
- Работа, - повторила она, и в этом повторении было всё, что она хотела сказать, но не сказала.
За обедом Геннадий положил тёще лучший кусок. Налил чай. Спросил про Бандита, про крышу, которую надо латать, про давление. Зинаида Павловна отвечала коротко, но Лариса видела: мать оттаивает. По миллиметру.
После обеда Геннадий ушёл в магазин за хлебом. Мать посмотрела на Ларису.
- Рассказывай.
- Мам, всё хорошо.
- Лариса.
- Ну, был разговор. Он сказал, что квартира его. Я достала документы. Показала. Он вспомнил.
- Вспомнил.
- Да.
- Хорошо, что вспомнил. А то я бы ему напомнила. По-своему.
Лариса представила, как мать напоминает «по-своему», и снова рассмеялась. Зинаида Павловна была метр пятьдесят восемь ростом, с руками, которые тридцать лет месили тесто и таскали вёдра с водой из колодца. Ей не нужны были документы, чтобы доказать свою правоту.
Вечером, когда мать уснула в гостиной на раскладушке, а Настя давно видела десятый сон, Лариса вышла на балкон. Тополь шумел внизу, и пух ещё не начался, но почки уже набухли, и от них шёл запах, горьковатый и живой.
Геннадий вышел следом. Встал рядом. Не обнял. Просто встал.
- Я ей должен, - сказал он.
- Кому?
- Зинаиде Павловне. Мы ей должны.
- Она не считает так.
- Я знаю. Но я считаю.
Он помолчал.
- Крышу ей надо сделать. Летом поеду.
Лариса кивнула. Тополь шумел. С улицы доносился смех, кто-то гулял с собакой, и собака лаяла на велосипедиста.
- Гена.
- Что?
- Спасибо.
- За что?
- За то, что вспомнил.
Он повернулся к ней. В свете фонаря его лицо было другим. Мягче. Или ей так казалось, потому что она хотела видеть мягкость.
- Я не забывал, Ларис. Я дурак был. Это разные вещи.
Она не стала спорить. Может, действительно разные.
Папка с документами лежала в шкафу, на нижней полке, за коробкой с ёлочными игрушками. Выписку Лариса убрала обратно к остальным бумагам. Распечатку статьи 34 оставила на полке в спальне. Под постельным бельём.
Не потому что собиралась воевать. А потому что бумага ничего не весит. Но знание, которое за ней стоит, меняет то, как ты стоишь. Как держишь спину. Как отвечаешь на вопрос «чья это квартира».
Настя на следующий день сказала:
- Мам, а папа чего добрый такой?
- Отдохнул.
- Пусть почаще отдыхает.
Лариса улыбнулась.
Трещина на потолке в спальне шла от люстры к углу. Двенадцать лет. Лариса провела по ней взглядом и подумала: может, в этом году заделаем.
А может, и нет. Не в трещине дело.
В июне Геннадий взял отпуск на неделю и уехал в Каменск. Чинить крышу тёще. Лариса узнала об этом не от него, а от матери, которая позвонила вечером и сказала:
- Твой на крыше сидит. Бандит на него шипит.
- Шипит?
- Кот ревнует. Он один тут хозяин был.
- Мам, ты его хоть кормишь?
- Кота?
- Мужа.
- Борщ варю. Ест за троих. Ларис.
- Что?
- Хороший он у тебя. Дурной иногда, но хороший.
Лариса стояла на кухне и смотрела на тополь за окном. Пух уже летел. Белый, невесомый, бессмысленный. Он забивался в щели рам, ложился на подоконник, путался в волосах, если выйти на балкон.
Она вышла на балкон. Пух сел на ресницы, и она моргнула, но не стала смахивать.
Квартира была тихой. Настя рисовала в комнате. Из открытого окна тянуло теплом и бензином. На столе стояли две чашки: её и та, с отбитой ручкой, Генина. Она налила в обе чай, хотя пить из второй было некому.
Просто так.
Привычка.
Он вернулся через шесть дней. Загорелый, с ободранными руками и запахом рубероида, который не вымывался даже после двух душей.
- Крышу сделал. Над верандой ещё подлатал. И забор поправил.
- Спасибо, Гена.
- Не за что. Давно надо было.
Он сел за стол. Увидел две чашки.
- Ты мне чай наливала?
- Нет. Чашка просто стояла.
- А.
Он взял свою чашку, повертел в руках. Провёл пальцем по сколу на ручке.
- Ларис.
- Что?
- Это наша квартира.
Она не ответила. Открыла кран и стала мыть посуду. Вода шумела. Тарелки звенели друг о друга. Где-то за стеной соседский ребёнок учил гаммы на пианино, и звуки были кривые, неровные, но настойчивые.
Геннадий встал за её спиной. Положил руки ей на плечи. Ладони были тёплые и шершавые.
Она не повернулась. Просто стояла и мыла тарелку. И он стоял.
Посуда кончилась. Вода стекла. Лариса выключила кран.
Тишина.
- Наша, - сказала она.
И поставила последнюю тарелку в сушилку.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: