– Да ты что-о-о?! – Тома округлила глаза и приложила ладошку к губам, – неужто правда? Ты подумай-ка…
Она перевернула блин и снова повернулась к Нюре.
– А ведь не скажешь никогда! Таким порядочным казался…
– Ага, – еще активнее закивала соседка, – идет, значит, с этой фифой городской, а она голову вскинула, глядит так свысока на всех, как будто не она к чужому мужику прилипла, пока он жену в роддом увез, а мы все с ее мужем загуляли. И под ручку его держит, а он и ухом не поведет, кивает, дескать, бабоньки, здорово! Представляешь? Ни стыда, ни совести!
– Ой, батюшки, да что ж это творится?! – Тамара залила еще немного теста, повертела сковородкой, чтобы лучше растеклось, и налила соседке чай. – Бери блинчики, с медком.
Та свернула блин, макнула в мед на блюдце, откусила и, быстро пережевывая, продолжила рассказывать.
– А Люська говорит, так громко, чтоб и будто бы секретно, и в то же время, чтобы он, кобель, услышал. Говорит, мол, ой, завтра в город еду. Надо бы Аленку навестить, как она, бедненькая, хоть бы все в порядке было с малышом.
– Послушай… – Тома перевернула очередной блин и уперла руки в бока, развернувшись к соседке, – а что, если Аленушка узнала про бабенку эту, потому и приступ приключился?! Господи, помоги. Пусть все будет хорошо. Бедная девочка... Ей же еще месяц почти ходить, а тут такая оказия! Вот ирод! Мужиком такого не назвать. А ставил из себя…
– Да и не говори, – Нюра уплетала блины, запивая ароматным чаем с травами и причитала, – такая пара была, всем на зависть. Жена красавица, умничка, нет гад, приволок в ее же дом какую-то заразу! Баба Феня, наверное, на том свете плачет за внучку, она ж ее светом в окошке была, как боялась старушка, что ее кровиночке альфонс достанется, вот так и вышло…
– Недаром люди говорят - чего боимся, то и приходит. Ну ничего, мы нашу Аленушку в обиду не дадим! Надо бы с ней поговорить поехать, но не так, чтоб в лоб – твой Кеша бабу приволок, а порасспрашивать, чтобы понять, известно ей чего про это или нет. Если не знает, то пока не стоит говорить. Пускай родит благополучно, а потом уж мы подскажем, как предателя такого проучить. Ты, Нюр, предупредила б Люську, а то та ведь может дров поналомать, и не заметит даже.
Лето было в самом разгаре, воздух за окном казался густым, как медовый сироп, пропитанный пьянящим ароматом спелой земляники, прогретой солнцем хвои и терпкой полыни, пчелы жужжали, кружась над цветами, а на душе словно метель завывала. Так обидно было за Аленку, будто это ее, Тамары муж, ей изменил, когда отвез ее в роддом. Ну как же так?! Баба Феня воспитывала внучку одна. Невестка умерла во время родов, слабая была здоровьем, но родить отважилась, хотя врачи о рисках предупреждали. А потом и сын с кедры разбился. Вот и жили бабушка с внучкой вдвоем. Девочка росла хорошенькой такой, вся деревня им помогала. Мужики дрова кололи по очереди, женщины тоже чем могли. Баба Феня пирогами знаменитыми своими угощала всех. Аленка подросла и сама стала помогать – кому грядку прополоть, кому корову встретить. Да и золотые руки у девчонки – и готовить баба Феня научила вкусно, и по хозяйству. Потом бабушки не стало, и Аленку не оставили, поддерживали, ободряли, приглашали, будто бы помочь, даже если не надо было, только в себя девчонка не ушла. Отправили в город учиться. Окончила медицинское училище, вернулась, стала в местном фельдшерском пункте работать.
А потом приехал этот Иннокентий городской. Теплицы начал строить, народу работу давать. Зауважали тут его, словно родного приняли, а он с первого дня на Аленку заглядываться стал. Соседи поддержали – почему бы нет. Аленке вот такой мужик и нужен – постарше, надежный, состоятельный. Через год уже свадьбу сыграли и жили, всем казалось, душа в душу молодые. Долго, правда, забеременеть Аленка не могла, а тут такое счастье, и он загулял! Да как же так?!
Тамара долго сокрушалась. Вечером пошла к соседке бабе Даше, что дружила с бабушкой Аленки и все сплетни знала раньше всех.
Баба Даша сидела на крыльце, перебирала фасоль и поглядывала на дорогу, как верный страж. Тамара присела рядом, вздохнула тяжко.
– Ой, баб Даша, ты бы видела… Иду я мимо Аленкиного дома, а там, во дворе, – Тома понизила голос до заговорщицкого шепота, – фифа его стол накрывает. Белая скатерть, салфеточки, варенье в вазочке, а сама – в Аленкином халате! В том, помнишь, сиреневом, с рюшечками, которые в сельпо недавно завозили. И зовет его так ласково, нараспев: «Кеша-а, идем кушать!» Стыдоба-то какая!
– А он что? – глаза у бабы Даши загорелись огнем праведного гнева.
– А он, как дрессированный, идет, улыбка до ушей. Ох, сердце за Аленку как болит.
Баба Даша отправила фасолину в чашку, кхекнула и потянула Тому за локоть:
– Пойдем-ка в дом, там и поговорим, нечего на виду у всех переживать.
На кухне у бабы Даши, как всегда, было царство уюта: половички домотканые, герань на окне, а в центре стола – пирог с малиной, такой румяный, что аппетит в тот же миг разыгрался. Чайник закипел, засвистел, и баба Даша разлила по кружкам, крепкий до черноты, с мятой и смородиновым листом.
– Ну, такие вот дела, – вздохнула она, отламывая кусочек пирога, – я вчерась сама видала, как Кеша эту городскую на своей новой машине привез. Дверцу открыл, руку подал, манерно так, в дом проводил. Я думала, кондратий меня хватит.
– Да что ж такое делается-то, – Тамара хлебнула чаю, обожглась и замахала руками, – откуда же она взялась? Аленка сохраняется пока, а тут – пожалуйста, новая хозяйка!
– Городская, – баба Даша многозначительно кивнула подняла палец, – как и он сам! Слыхала я, что все они такие – приедут, обольстят, а потом дом на себя перепишут и поминай как звали. Городским вообще доверять нельзя! Ой, лучше б мы Аленку за Ивана, сына конюха, отдали. Парень простой, работящий, косоглазый чуток, но зато б не предал вот так. Он теперь лучший тракторист на ферме. И мать у него – золото, какое ароматное варенье варит. А тут… – она покрутила пальцем у виска, – городские причуды. Ну ничего, вот пусть главное Аленка родит нормально, а потом мы этих городских из деревни-то выпрем! Вместе с его теплицами. Мы просто так все это не оставим. Баба Даша подмигнула. – Думала ему в колодец чего-то насыпать, но он у нас общий… А если в бензобак воду подлить? Нет, машина дорогая, жалко. Ладно, будем думать.
– А Аленка наша не пропадет, – Тома кивнула для убедительности, – ее и с ребенком любой хороший мужик примет. Но как она переживет-то такое?
– Мы поможем, – баба Даша стукнула ложкой по столу, – расскажем аккуратно, поддержим. Только после родов. А пока – молчок.
На следующий день Тома не выдержала. Надела любимое платье в горошек, собрала гостинцы: баночку сметаны, варенье клубничное, напекла блинов, и поехала в город на рейсовом автобусе. В роддоме ее не пропустили, но Аленку позвали. Та вышла в распашном халате, с растрепанным пучком на голове, сияя, словно медный таз на солнце.
– Ой, тетя Тома! – Аленка обняла ее, прижалась щекой к плечу. – А вы в город по делам или ко мне специально приехали? Вы не волнуйтесь. У меня все хорошо! И ребеночек – вот, – она положила руку на живот, и Тома заметила, как ее ладошка дрогнула, словно ее толкнули, – пинается, сильный будет. Врачи говорят, положили на сохранение перед родами, просто чтобы наблюдать. А то вдруг схватки раньше времени начнутся, так не успеем доехать из нашей глуши. Так что я тут, как в санатории, – она засмеялась, и смех ее звенел, словно колокольчик на шее у теленка.
Тома смотрела на счастливую Аленку и сердце у нее обливалось кровью. Ну как такую светлую, доверчивую можно обмануть? Вот она стоит, счастливая, гладит живот, улыбается, а там, в деревне, уже другая женщина сидит в ее доме, в ее халате, и пьет чай из ее кружки. Тамара представила, как Аленка узнает правду, как перестанет улыбаться, как погаснут глаза, как она будет плакать в подушку по ночам. Слезы сами навернулись, но она сдержалась, шмыгнула носом и сказала бодро:
– Ну и ладненько, ладненько. А ты, главное, не волнуйся, все будет хорошо. Я тебе блинчиков привезла, варенье твое любимое, баба Даша большой привет передавала.
– Ой, спасибо! – Аленка приняла пакет. – И вы всем-всем привет передавайте…
Тома вдохнула глубоко и, собравшись с духом, спросила как можно осторожнее, как будто между прочим:
– А муж-то твой как? Часто приезжает?
– Ай, да он совсем не приезжает, – Аленка махнула рукой, совершенно беззаботно, а у Томы сердце пропустило удар от этих слов, – я сама ему сказала, чтоб не ездил. Он же ремонт затеял дома, детскую готовит. Стены надо выровнять, обои поклеить, мы такие красивые выбрали, полы хотел перестелить, чтобы не поддувало, малыш ведь ползать будет... Хотим еще линолеум теплый постелить, я уже представляю, как здорово будет, уютно…
Тамара смотрела на ее светящиеся радостью глаза, а у самой сердце сжималось от обиды.
– А успеет? Ремонт-то сделать один? Может, кого помочь бы пригласил? – Спросила Тома, слегка прищурившись.
– Успеет, – уверенно кивнула Аленка, – Да и не один он… Ой, теть Том! У него же счастье такое, он нашел свою родную младшую сестру! Представляете? Их разлучили при разводе родителей, Кеша думал, она потерялась навсегда, а она нашлась! В специальную программу написала сама, его нашли, все уточнили, дали им контакты друг друга. И вот, она из Казахстана приехала, чтобы встретиться, помогает ему с ремонтом, ждет, пока я рожу, чтобы с племянником заодно познакомиться. Так что я не скучаю, теть Том, – она снова засмеялась, – мы по видео связи с ними каждый день говорим! А если мне что надо, Кеша курьерскую доставку заказывает. Вы не переживайте, правда, все хорошо.
Тома замерла. У нее даже дар речи пропал на время. Она моргнула, прикусила губу и переспросила, медленно, будто пробуя слова на вкус:
– Сестра, говоришь, гостит? Светловолосая? Полноватая такая… но красавица…
– Ну да, – удивилась Аленка, – она и есть. Иннокентий говорит, она почти не изменилась, как помнил ее маленькой, когда они играли вместе, так и остались все черты, только вот, взрослой стала. Они так обрадовались, так плакали при встрече, аж мурашки по коже! Я просто рассказать всем не успела, меня сюда как раз вот положили..
Тамара только молча кивнула. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, и привалилась спиной к прохладной больничной стене. В голове было пусто и звонко, как в колодце, куда уронили ведро.
– Ну я пойду, – сказала, с трудом выговаривая слова, – тяжело тебе, наверное, стоять, иди блинчики кушай со сметанкой домашней…
– Ага, – Аленка зевнула и потерла поясницу, – тяжеловато. Ты, теть Том, привет там всем передавай! Спасибо за гостинцы!
… Автобус трясся по ухабам, Тома смотрела в окно на родные поля, березки, коров у околицы, а перед глазами стояла Аленка – сияющая, доверчивая, с пакетом в руках. И тут же – баба Даша с ее планами про колодец, бензобак… И Люська, которая, наверное, уже десять раз обзвонила всех знакомых из соседних деревень… И осадок на душе, тяжелый, липкий, как прокисшее варенье.
«Надо ж было так о человеке понадумать, даже не поинтересовавшись у самого!» – корила она себя. И ведь они все, всем миром, приговорили Иннокентия. Не позвали, не спросили, а сразу навесили ярлык. Можно было бы поговорить, правду узнать и радоваться за человека, а она, Тома, вместо этого плюнула в его сторону и пошла сплетни разносить.
Вечером она подоила Зорьку, которая почему-то сегодня была особенно ласкова и даже лизнула ее в руку, будто в знак поддержки. Тамара налила полную банку парного молока, в другую руку прихватила банку со свежим малиновым вареньем, в качестве извинения, и отправилась к дому Иннокентия.
Он как раз был на крыльце, отмывал кисточку от краски, насвистывая какую-то незатейливую мелодию. Увидев ее, удивился, но улыбнулся.
– Добрый вечер, Тамара Павловна! Проходите! Вы что-то хотели?
– Кеш… Иннокентий, – начала она и осеклась, – а я к тебе с повинной. Прости меня, дyрынду старую. Мы тут… ну, в общем, напридумывали себе всякой чепухи. Про женщину, ту, что к тебе приехала. Думали… эх, – она с досадой махнула рукой и покраснела, – стыдно даже говорить. Я у Аленки была сегодня, она мне все рассказала. Про сестру твою. А мы-то, дypы, что только тебе не нажелали… в сердцах. В общем, прости.
Она протянула ему банку с молоком.
Иннокентий отложил кисть, снял кепку, почесал затылок и вдруг расхохотался. Громко, раскатисто, так что вороны с ближайшей липы вспорхнули.
– Ох, Тамара Павловна! – вытер он слезы. – Да ладно вам, я же сам виноват! Растерялся, понимаешь? Столько лет ее искал, а тут она меня нашла. Я ж в шоке был, как баран перед новыми воротами. Надо было сразу всех познакомить, сказать, что сестра, а я… ну, думал, потом, когда Аленка родит. Сама понимаешь – душа не на месте была. Жена вот-вот родит, сестра приехала… Наташка моя как две капли воды на маму похожа, – он вздохнул, – смотрю на нее, и сердце замирает. Мы же маленькими с ней в Казахстане на велосипедах гоняли… Эх, – он снова улыбнулся, стараясь спрятать волнение, – за молоко спасибо! И варенье кстати, мы как раз чай собирались попить. Давайте, с нами!
– А не откажусь! – Тамара подбоченилась, чувствуя, как на душе становится легче. – Знакомь скорее со своей Наташей.
Наташа – полненькая, румяная, с косой до пояса, в Аленкином халате, оказалась душой-человеком. Она накрыла стол прямо во дворе, поставила блюдо с баурсаками, которые только что приготовила.
– Теть Тома! – обняла она ее, – я так рада познакомиться! Кеша мне столько про вас всех рассказывал! Вы тут, говорит, такие… как одна семья.
– Ага, – Тамара хмыкнула, – такая семья, которая тебя уже мысленно из деревни выгнала с позором. Но это мы исправим, – она крепко пожала Наташе руку.
За чаем Наташа рассказала, что просто очарована деревней – воздухом, тишиной, запахом свежего сена и сосен. И она, возможно, переберется сюда вместе с мужем и двумя дочками-погодками.
– Муж у меня рыбак заядлый, и грибник, – сказала она, – он только рад будет жить, где лес и речка. Мы от города уже устали – как в банке с огурцами живем. А детям какое раздолье… И к брату ближе хочется, мы ж в детстве были не разлей вода, как я скучала по нему… – Она утерла слезы и Томы тоже защипало глаза.
Соседи потом долго вспоминали этот казус и извлекли урок – бабы виновато опускали головы, мужики посмеивались в кулак, а Люська ходила с виноватым видом и каждому встречному рассказывала, что:
– Я ж с самого начала знала, что Кеша – порядочный! Ну, усомнилась маленько…
Но, как водится в деревне, забыли все быстро, тем более что повод появился серьезный. Когда Иннокентий привез жену с сыном из роддома, соседи уже стол огромный накрыли в саду. Скатерть была белая, с вышивкой бабы Даши, на столе – пироги, холодец, картошка в мундире, соленья, маринады, все свое, Наташа плов сварила настоящий. Аленка вышла к народу с младенцем – худенькая, бледная, но такая счастливая.
Тамара, обнимая Аленку за плечи, наклонилась и прошептала:
– Ты, главное, не переживай. Мы тебя в обиду не дадим.
Аленка рассмеялась, и смех ее, легкий, как одуванчик, разнесся по всему саду. Иннокентий обвел взглядом всех этих бабушек, дедушек, тетушек, и подумал, что, наверное, только здесь, в этой маленькой уютной деревне, можно одновременно поссориться, помириться, обругать обидчика и тут же сесть за один стол с ним. И это – счастье, какое ни в городе, ни в какой другой деревне не сыщешь.