Рим., 101 зач., IX, 6–19
Сегодня за богослужением мы слышали одно из самых глубоких и сложных мест апостола Павла — отрывок из послания к Римлянам (Рим. 9:6–19). Апостол говорит о том, что не все потомки Авраама по плоти есть дети Божии, и приводит поразительный пример: еще до рождения Исава и Иакова, когда они не сделали ничего доброго или худого, Божия воля уже определила: «больший будет в порабощении у меньшего» и «Иакова Я возлюбил, а Исава возненавидел» (Рим. 9:11–13).
Слыша это, невольно задаешься вопросом, который предвидит и сам апостол: «Что же скажем? Неужели неправда у Бога?» (Рим. 9:14). Но как понять эти слова, чтобы не впасть в опасное заблуждение — будто мы лишь марионетки в руках Божественного предвидения и одни заранее назначены к спасению, а другие к погибели помимо своей воли? Ответ глубже, чем кажется, и он требует от нас трезвенного взгляда на Писание.
Апостол обращается к истории сыновей Ревекки — Исава и Иакова. Обратим внимание на поразительную деталь: избрание совершается, «когда они еще не родились и не сделали ничего доброго или худого» (Рим. 9:11). Не после продажи первородства, не после обмана Исаака — а прежде всего этого. Павел намеренно подчеркивает: решение Божие предшествовало делам. Зачем? Ответ апостола: «дабы изволение Божие в избрании происходило не от дел, но от Призывающего» (Рим. 9:11–12). Для иудеев, воспитанных на законе, эта оговорка звучала вызывающе. Фарисейское благочестие строилось именно на делах: исполнил заповедь — праведен, нарушил — подлежишь осуждению. Так рождался молчаливый торг с Творцом: «я исполняю, а Ты спасаешь». Нечто подобное мы наблюдаем и сегодня. Приходя в храм, мы часто мыслим категориями сделки: поставил свечу — получу просимое, освятил квартиру — будет в ней благополучие, правильно исполнил обряд — Бог обязан ответить. Упор на дело незаметно превращает веру в магический ритуал: важно не сердце, а точность исполнения. Апостол разрушает эту логику в самом корне. Богу не нужен наш торг — Ему нужно наше сердце. Избрание укоренено не в человеке и не в его делах, а в свободе Призывающего. Человек своими "делами" готов уничтожить личностную связь с Творцом, и апостол возвращает нас к личности Иисуса Христа.
Но как понять жесткое слово «возненавидел»? Неужели Бог испытывает человеческие страсти? Святые отцы — в частности, Иоанн Златоуст — объясняют: в библейском языке этот глагол означает не эмоциональную неприязнь, а решительное отвержение в плане завета. Бог не дышит гневом на Исава как на человека, но отстраняет его линию от несения обетования. Это избрание не на погибель, а на служение: через Иакова в мир должно войти спасение.
Апостол идет дальше — и приводит в пример фараона. Бог говорит ему словами Писания: «для того самого Я и поставил тебя, чтобы показать над тобою силу Мою и чтобы проповедано было имя Мое по всей земле» (Рим. 9:17, ср. Исх. 9:16). Греческий глагол «поставил» — экзегейра — буквально означает «вывел на сцену», «пробудил». Фараон не марионетка, лишенная воли. Вспомним, что предшествовало Исходу. Задолго до Моисея, еще когда еврейский народ жил в Египте, фараон уже обагрил руки кровью: он приказал умерщвлять новорожденных младенцев мужского пола (Исх. 1:16, 22). Это не Бог вложил в него жестокость — фараон сам, свободно, задолго до казней египетских явил, каково его сердце. Когда Писание говорит, что Бог «ожесточил» его, речь идет не о том, что Творец сделал доброго человека злым. Бог попустил уже имеющемуся в сердце фараона упорству затвердеть окончательно — чтобы даже через это противление явить освобождение Израиля. Здесь важно понять: ожесточение, которому Бог попускает, есть проявление того, что уже скрыто внутри. Вспомним и нашу историю. До революционных гонений 1917 года многие внешне оставались спокойны, их сердца казались не ожесточенными. Но когда обстоятельства предоставили возможность излить злобу на верующих — на священников, монахов, простых мирян — они тотчас эту злобу проявили. Революция не создала в них жестокость, она лишь обнажила то, что зрело внутри. Господь попустил им совершить эти поступки, но не Он вложил в них ненависть.
Какое же практическое значение имеет это чтение для нас? Апостол наносит сокрушительный удар по духовному снобизму и этнофилетизму — упованию на происхождение вместо Бога. Иудеи времен Павла считали: «Мы семя Авраамово — значит, спасены». Сегодня этот соблазн принимает иные формы: «Я из православной семьи в десятом поколении», «Мой дед был священником», «Я жил рядом со старцем». А порой звучит и вовсе знакомое: «Мы евреи (мы русские) — с нами Бог». Апостол отвечает жестко: «не все те Израильтяне, которые от Израиля» (Рим. 9:6). У самого Авраама было много потомков по плоти, но не все стали детьми обетования. У святого Исаака вырос сын, отпавший от завета. Близость к святыне не спасает автоматически. Спасает только живая связь с Богом.
Пример из нашей истории. Вокруг преподобного Серафима Саровского собралось множество людей — сестры Дивеевской обители, паломники, почитатели. Но разве все, кто находился рядом со святым, наследовали его дух? После кончины преподобного обитель пережила тяжелые годы: споры о том, кому принадлежит духовная власть, попытки изменить устав вопреки благословению старца, судебные тяжбы, разделение сестер на партии. Летописи сохранили даже свидетельства о тех, кто искал близости к святому месту ради материальной выгоды. Физическая близость к святому не гарантировала спасения. Наследовали обетование лишь те, чье сердце искало не привилегий, а Бога.
Особенность нашего страстного, греховного естества такова, что, приближаясь к святыне, мы часто неосознанно ищем привычных нам «успехов» — только теперь под церковной оболочкой. Поэтому неудивительно, когда вместо того чтобы искать спасения, многие в околоцерковной среде ищут материальных благ, положения или душевного комфорта — и находят их. Такой поиск закономерен, когда человек не готов в церковной среде очищать свое сердце. Но есть и другая сторона: человек искренний ищет встречи с живым Богом — и по слову Евангелия «блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5:8) находит Его. Поэтому не будем удивляться и ужасаться, встречая у святыни два совершенно разных типажа: святость и греховность, проявляющиеся рядом. Святыня не меняет человека насильно.
Здесь проходит невидимая граница между православным и кальвинистским прочтением этого текста. Кальвинизм делает из слов апостола вывод о безусловном двойном предопределении: Бог от вечности избрал одних ко спасению, других же оставил в погибели — и человек не может этому противиться. Православие, опираясь на полноту Писания, различает: избрание есть, но оно совершается по предведению Божию (Рим. 8:29). Бог знает, кто откликнется, а кто ожесточит сердце — и это знание не отменяет свободы.
Апостольское чтение напоминает нам: спасение не стоит в зависимости от дальности или близости к святыне. Вспомним сыновей первосвященника Илия — Офни и Финееса (1 Цар. 2:12–17). Они выросли при скинии, с детства видели богослужение, их отец был первосвященником. Казалось бы, сама близость к святыне должна была сделать их праведниками. Но Писание говорит о них страшные слова: «они не знали Господа» (1 Царств 2:12). Они оскверняли жертвоприношения, вводили народ в соблазн и погибли в один день от меча филистимлян. Близость к святыне не спасла их. Писание и в законе проводит этот принцип жестко: там, где за блуд обычным людям предписывалось побиение камнями, дочь священника за то же преступление подлежала сожжению огнем (Лев. 21:9). Близость к Богу — не привилеги
я, а сугубая ответственность. Никто не спасается автоматически — ни по крови, ни по привычке к благочестию. Будем искать не привилегий, а Бога милующего. Будем хранить сердце от ожесточения, которое начинается с малого — с предпочтения земного небесному. И будем помнить: финальное слово за Тем, Кто сказал: «кого миловать, помилую» (Рим. 9:15). И Он же сказал: «приходящего ко Мне не изгоню вон» (Ин. 6:37). В этом дерзновение и в этом смирение. Аминь.