АРМЕЙСКОЕ РОДЕО, или как я стал Ковбоем.
Случилась эта история давным-давно, в далеком 1991-м. В одном далеком дивизионе. На стыке Казахстана и остальной Азии. Ваш покорный слуга проходил срочную военную службу в рядах гордой и доблестной Советской Армии. Еще и трезубцы на кокардах не носили, еще два вместо полутора службу тянули, а о вольнонаемщине только мечтали, да и то — лишь допризывники.
Был жаркий воскресный день. Казалось, даже наши однополчане-аборигены слегка скисли при такой температуре . Что уж тогда говорить о нас, пацанах средней полосы? Мы мужественно плавились, как пломбир в кипятке. Конечно, улеглись в тенек, там как-то хоть иллюзия прохлады имелась. Делать было нечего. Даже наши «духи» отдыхали в аппаратной, втихомолку дымя «Примой». А мы валялись на выгоревшей траве и лениво наблюдали за Яшей. Яша был прирожденный меланхолик и лодырь. Его не касались подъемы, отбои, наряды и вообще суровая военная дисциплина. Короче говоря, Яша был конкретный ишак, в самом буквальном смысле этого слова. Серенький облезлый и очень спокойный. Нам его подогнал на объект прапорщик Алабаев, отец родной, смотритель, снабженец и деспотичный миляга. Яша был его, он спер или выменял ,или купил эту скотинку где-то в темных и мутных местах, но дома держать животное не разрешила супруга. Вот и подсуропил прапор на наш объект эту упертую заразу. Отечески потрепал по чахлой гривке, сурово зыркнул в наш бок и – исчез волшебным образом. А Яша – остался…
Поначалу бойцы ворчали, но втихую — вслух с Алабаевым не то что ругаться, а и спорить себе геморройно. Так ишак и прописался у нас. Хавал травку, благосклонно принимал собранный сухостой, иногда пытался лягнуть нашу псинку Жуську и неприлично какал по вверенной нам территории. По невозмутимости он оставил далеко позади даже нашего дизелиста Поелныша. Прапор Алабаев наведывался на объект регулярно, так что скормить Яшу шакалам не получалось никак.
Помню, как наша дежурная смена собралась на военный совет. Сержант Славик Водников, прозванный за настырность Оводом, первым взял слово.
--Че делать будем, мужики? Нам эта особь тут не нужнее замполита с проверкою.
--Но сбагрить его тоже без вариантов— вздохнул Саня Лопарь— Алабай голову сымет. И в жопу вставит.
--Тогда и делать нечего — заметил я— пускай пасется, чего уж…
--Ну, тебе клево рассуждать! Ты вообще дежуришь в аппаратной, сюда только на жор ходишь, тебе что! А он засрал уже вокруг домика и станций все.
--А что орешь-то? Я тебе его что-ли навесил? Или может быть я нагадил тут на твоей, блин, станции??? Сделать все равно ничего нельзя!
Овод тоскливо крякнул. Яша тем временем жевал жвачку и равнодушно взирал на наш спор. А два наших «духа», Климин и Фонарчук, развлекались: один залез на ишака верхом, заломил панаму, подбоченился — мексиканец, да и только! Прямо таки дикий гаучо, джамбалайййя с душной Мексики! Второй торопливо повязывал лицо старой майкой, изображая бандюка с Дикого Запада… Вестерн, короче.
Овод рассеяно глянул в сторону молодых бойцов и просиял неожиданной идеей. Недаром про Славку идет молва – в Сахаре на песке бабки поднимет!
Со следующей недели мы развернули бизнес. К нам потянулись товарищи по оружию с других боевых дежурств. Каждому хотелось сфоткаться по приколу на самом натуральном азиатском ишаке. Одни изображали лихих джигитов, другие — аксакалов, третьи просто позировали на фоне экзотического животного. У кого был фотоаппарат — тому обходилось дешевле, у кого не было — пардон, но дороже конечно. Обилие альбомов к дембелю обещало нашему маленькому коллективу хороший навар — уже с соседней роты хлопцы подтягивались. Яша слегка раздобрел, его вымыли, обрядили в самодельную уздечку и даже расчесали неказистую гривку. Фонарчук и Климин набили карманы «Примой» и непрерывно жрали печенье «Шахматное». Овод путем махинаций обмена надыбал два костюма к «гражданке». Остальные тоже были не в убытке. Тушенка в кладовой не переводилась —и все благодаря Яше и фотобизнесу. Сами мы не торопились залезать верхом на ишака, лишь наши молодые без устали изображали лихих буденовцев. Уже две роты имели конные фотопортреты, уже полетели вести в другой батальон…Правда кое-кто пытался завести себе «предмет обогащения» но отцы-офицеры не дремали и не дозволяли, а наш прапорщик всюду подмазал. И Яшу не трогали.
Кстати, Алабаю мы ничего не говорили — он не запретил бы и дальше фоткать наездников, но долю свою назначил, это уж точно!
Итак, в этот день мы валялись в теньке и лениво покуривали. Постиранная форма сохла на Яшиной бугристой спине, как на перекладине. Ишаку в такую жару были явно приятны сырые тряпки на хребте. Настроение было созерцательное…
--Ну, ребята, дембель-то вот он! Осенью! — Лопарь радостно раскинул длинные ручищи и попытался обнять сидящих рядом Поелныша и Сайгака.
--Отвали! И так пекло — огрызнулся Сайгак — До дембы еще дожить надо.
--А че нам?! Доживе-о-о-ом! — Лопарь с благодушием посмотрел в небо — Вот щаз спросим, сколько там…Фо-нар-чук!!! Ко мне!!
Прискакал заморенный жарою «дух». После стандартного «сколько дедушке до приказа?», вытянулся в спицу, и браво отрапортовал. Нам показалось — на день ошибся. Выкликнули Климина, спросили его. Нет, все верно. «Духи» были отпущены до своих дел. А скука не уходила…
--Может, еще по кружечке, а, парни? — Поелныш всегда пьянел медленней других.
--Не, надоело. Да и по жаре такой — ну его в пень — Овод тряхнул головою, разгоняя обнаглевших мух — Лично я на боковую, а кто как хочет…
--Скукотища — зевнул Сайгак — И делать абсолютно нефиг…
--А я наверное попробую на Яше прокатиться, а пацаны?
Мне и вправду захотелось попробовать проехаться на осле. Чего ради? Вот не знаю…
--Так, мужики — Семе больше не наливать, а то прям на глазах человек теряет шифер!
--Ладно вам, что тут такого? Дедушка захотел в детстве побывать.
--Ага, только если дедушка впадает в детство — это называется маразм, да…
В общем ребята развеселились, меня подкалывая. Но зачем обижаться на убогих, лучше рассмешить их еще — мне не жалко! Знал бы я, как рассмешу… До самой дембы хватило. Впрочем, по порядку.
Я картинно уселся на костлявую спину нашего «обогатителя». Шмотье Лопаря слегка смягчало рельеф его позвонков. Яшик равнодушно жевал свою жвачку, не обращая никакого внимания. Парни оживленно обсуждали мою кавалеристскую осанку, строили гипотезы о моем скифском прошлом--короче оживились малехо и тут…
И тут по бетонке проехал на хорошей скорости грузовичок. С открытым кузовом. А в кузове находился еще один представитель Яшиной породы. Самка, ишачиха, ослица. Короче «девочка». Это потом мы догадались, что «девочка». Уже давно Яша был в наших глазах и мыслях вне половой пригодности — и вдруг такие страсти африканские.
Ослица при виде нашего Яшки издала зазывный мерзкий рев. Вы слыхали, как поют ослы? Нет, не те ослы, а их подруги?..И наше флегматичное создание, ликующе заорав, рвануло вслед предмету любви со скоростью хорошего мопеда. Со мною на хребте, зараза! Первый раз он несся с такой прытью, наш объект остался далеко позади, а эта скотина в кузове раз за разом повторяла свою песнь вожделения. А наш стервец, отвечая так же регулярно, все прибавлял ходу.
Скакать на нем было так же комфортно, как сидеть верхом на бешеном «отбойнике», а спрыгнуть я боялся. Асфальт пролетал под щербатыми копытами влюбленного, развевалась вокруг полупросохшая форма, ветер свистел в ушах моих и рту моем открытом… Короче — был красив, как ангел на пегасе! Тем временем этот мудила-шофер, который возит мимо стратегически важных объектов сексуально некультурных животных, не заботясь тем, что подобное приводит к травматизму и нервному стрессу личного состава, заметил погоню. Бог его знает, чего он испугался, но газу добавил основательно. Грузовик наддал, ишачиха заорала в который раз, Яша прибавил галопу, моей заднице стало еще амплитудней!
БЛИН, ЯПОНА МАМА!!!
Дело принимало оборот совсем уж нелиричный. Я честно пытался остановить дурака— дергал за длинные уши, пинал по бокам пятками, орал «тпр-р-ру!» .Все было без толку —подлая животина неслась вперед, навстречу счастью. Гад такой!
И тут мне вспомнился славный писатель Майн Рид. Правда, он мне вспоминался с самого начала этой бешенной скачки—я постоянно обзывал себя Всадником-Без-Головы, но теперь… В общем, в одном его романе идиот вроде меня тоже уехал на зебре фиг знает куда. Но все-таки остановил эту сволочь —самым простым образом.
Я скоренько прихватил бьющиеся по ветру сырые штаны (того же Лопаря) и, рискуя слететь наземь накинул их на глаза ненормальному Ромео.
Не, ну Майн Рид явно чего-то не учел. Или скрыл. Его герой сразу-же застыл на покорном скакуне, а мы с Яшей тупо споткнулись и улетели вбок—прямо в мудрую древнюю степь… Зато, когда я очухался — ишак стоял смирно, потрепанный и унылый. Последний раз прозвучал издали печальный зов его несостоявшейся подруги, Яша грустно повел мордой, замотанной в штаны Саньки…и все окончилось. Любовь прошла... Ну-с, итак : все очень неплохо, я недалеко ускакал — километра два-три, не более; Яша спокоен, это главное; сейчас вернемся тихо-мирно и поржем с ребятами над моим казусом. И вот я сижу верхом, лопаревы штаны сняты с морды ишака, мы готовы тронуться в обратный путь… Ага… А я вначале упоминал о Яшином характере? А о его флегматичности? Этот всплеск чувств окончился — и Яша вновь стал прежним, стационарным пофигистом.
Через час мы так и не тронулись с места, поджопники не помогали, лесть не принималась, пучок травы был проигнорирован самым гнусным образом.
ЧТО ДЕЛАТЬ?
На ночь его не оставить (хотя и очень хочется) — и ребята не поймут, и Алабай изничтожит по-черному. А к утру его шакалы доедят. Но идти он никак не настроен, а тут километра два. Или три. На себе не донесу, это уж точно!
Но эврика! Тут неподалеку расположен объект, БПРМ! А на объекте несет боевую вахту Фома-Агроном, первый огородник и куркуль. Такую фазенду из своей территории устроил — мама не горюй! Но тачка у него есть, это известно всякому.
После долгих торгов на армянский лад я арендую у Фомы тачку до вечера, гружу в нее ненавистного Яшу, впрягаюсь, везу обратно. Жара, между прочим, не убывает, потею не по-детски — и тут, видимо, ишак вспоминает об утрате своей чистой любви…А может ловит кайф от первой своей прогулки ,когда не он везет хомо сапиенс, а наоборот.
Короче, орал Яша из тачки до самого нашего объекта весь путь. С разных бункеров, станций и просто домиков повылазили однополчане и радовались бесплатному цирку, провожая нас мокрыми глазами. Мне кричали бодрые лозунги о пользе любви к меньшим братьям, заботливо советовали не уронить лопоухое сокровище и предрекали горячую благодарность прапорщика Алабаева. Даже не могу сказать — какой участок пути был симпатичнее — туда или обратно…
Когда, весь взмокший и уставший, я сгрузил эту скотину наземь; когда выслушал хохот Овода и Сайгака; когда Лопарь окончил истерику по поводу своих запачканных штанов; и, наконец, когда поднес к губам вожделенную кружку воды — очень вовремя позвонил Агроном и сухо поинтересовался — я думаю тачку-то возвращать?
Фонарчук убыл в наряд, Климина забрал комроты в личное распоряжение… Пришлось самому катить обратно Фоме карету моего позора. А потом с ним еще и расплатиться. А потом обратно переть, уже по темноте…
И всю дорогу я размышлял об ослах: зачем Господь создал такую сволочь?!
А на трассе меня узнавали и радостно орали вслед песню Газманова про есаула и брошенного им коня…
Вечером, выпив не совсем воды, я вдруг впал в совсем обиду и бросился искать Яшу, чтобы объяснить ему… Но пацаны бдили, меня поймали и отобрали штык-нож, от греха подальше. Ведь с Алабаевым, как раньше было сказано, скандалить никто не хотел.
Что еще добавить? Яша с той поры опять был нашей мебелью, сушилкой для шмотья и фотомоделью. Последнее, впрочем, длилось недолго. После этого случая даже «духи» стереглись на него залазить. Фоткались уже не верхом, а рядом с экзотичным животным — и бизнес вскоре лопнул сам собою. Овод сперва дулся на меня. Банкротство было явно не его «коньком».
--И загорелось тебе, Варенин, полихачить, блин! Вот теперь будем за бабки твое родео показывать, понял? Прогорели, е-мое…
Но скоро мы придумали новый гешефт, это уже другая история. А у меня с тех пор появилась еще и кликуха — Ковбой…
ПОЛКАН-МАНЬЯК, или о вреде пьянства…
Сразу хочу предупредить читателя, настроенного очень буквально — в рассказе не будет старшего офицера с кровавой бензопилой, гоняющего за визжащими бойцами. И не ищите ничего похожего на репортажи из медвытрезвителя. Все было совсем не так.
И полковники по-другому терзают личный состав, и квасят в Вооруженных Силах не по-граждански. Впрочем, начну по порядку.
Пить вредно, факт. А на службе употреблять — так это вообще считается преступлением. Но в том-то и дело — преступники такого рода в Армии — через раз. От самого распоследнего «духа» и до какого-нибудь матерого генерал-майора все не против, никто не откажется. Тому имеется простое объяснение —дефицит услады жизни. А когда все вокруг кажется гаже гадкого — хочется подправить хоть как-нибудь. Опять же торжества: 23 февраля, Новый год, Приказ. Погранцы с морячками отмечают свои дни даже на «гражданке», тут и говорить не о чем…
Короче — в Армии пьют практически все. Не горько, но крепко. А потом приступают к несению почетной воинской обязанности, именуемой службой. Особенно кисло солдатскому составу. Если попадешься — привет полнейший. Все прелести дисциплинарных сюрпризов — наряды (на кухню и не только); гауптвахта (она же — губа, райский угол души мятежной); в качестве особо залетного и бонусного суперприза — Дисбат («дизель», герой кошмаров спящего воина).
Отцы-офицеры после забот служебных спешат в канцелярию, «посовещаться»; а потом, непривычно серьезные и строгие, убывают по домам. Там их ожидает свое сраженье, свой трибунал. И пленных там не берут… Так что не стоит завидовать нашим офицерам — посочувствуйте им. Только деликатно, не дай Бог унизить военного пошлой жалостью… Однако, я отвлекся.
Не помню точно, что это был за праздник… Может быть просто выходной или какой-нибудь мизерный «День твоего дивизиона»—ну забыл, короче… Но август был мягок и ласков, жара на время прекратила беспредел — и нас обнимала эйфория. Мы, как в Библии, шествовали по жизни бок о бок с «духами» — и христианская любовь и всепрощение царили в душах наших.
Я сидел на ступеньках, благодушно наблюдая за нашим сержантом Водниковым. Славик занимался важным и нелегким делом — заправлял арбузы спиртом. Процедура трудоемкая, «духам» не доверишь. Арбуз впускал в себя примерно четверть литра, а в особо крупные можно было смело «впрыснуть» и бутылку-поллитровку. Затем его выкатываешь на солнце—слегка «бродануться», а потом в тенек — остыть. Боже упаси передержать на жаре — лопнет, пропадут труды, испорчен праздник жизни.
Двух скибочек такого волшебного арбуза с лихвой хватало для хорошего настроения! А в арбузной пористо-сахарной «душе» вообще присутствовал вкус и градус, коего не встретишь ни в одном гражданском гастрономе.
--Слава, сколько уже?
--Два по четвертухе, еще один чуток больше. Сейчас на солнышко их.
--А вон тот, отборный?
--Какой «тот»?— Славик выпрямился, оглянулся по сторонам. Заметив, куда указывает мой перст, хитро ухмыльнулся.— Это, братец, я вчера еще заправил! Хочу вечерком, часиков в одиннадцать так вскрыть… Только аккуратно, там под завязку… Его на теплое — не дай Бог!
--Лопнет?
--Сразу причем. Так заправлено туда столько — мама, не горюй! Думаю, нам по ломтику — и уже весело будет…
--А где сядем? У Лопаря на станции?
--Не. Лопарь сам подтянется. Тут в дизельной и расположимся, «духа» только не забыть на коммутатор посадить.
Ну вот. Уже намного веселее, Слава просто так праздник не устроит —видать и впрямь арбуз особо закачан. Может быть даже там вместо спирта—коньяк! Коньячок! Ай, вай, лимонад! Давно «конины» хорошей не пробовал… Короче, подождем до вечера.
А в нашей славной краснознаменной дивизии жил да был один полковник. Полкан, говоря нашим языком. А полковники узнаются сразу — на зимний сезон у них на головах отрастают папахи…
Полкан был редкой бякой. Худой, длинный и весь какой-то мутный до невозможности, он гордо носил фамилию Маняев, не зная, что давно имеет у рядового состава кликуху «Маньяк» или сокращенный вариант—«Маня».
Характер у Мани, как я уже заметил был довольно «говнистый». Отцы-офицеры поголовно не любили его и предпочитали нежданный геморрой визитам и проверкам Маняева на вверенные им объекты. Солдатня давно уже занесла полкана в список редкостных придурков и злодеев. Маня мог найти нарушения даже в приюте неполноценных дебилов, а крамолу—в песенке с детского утренника. Бойцы после проверок под руководством Маньяка шли табунами в наряды, а иногда его инспекция сопровождалась печальным осенним шелестом лычек, опадавших с погон экс-сержантов. Порою в этот лычкопад кометой врезалась падучая звезда с плеча какого-нибудь бедолаги-старлея либо кэпа — и тогда мало было места для многострадальной рядовой фракции тружеников цвета хаки. Одним словом — полковник Маня являлся одним из тех старших офицеров, от которых стон кладбищенский ползет по всем гарнизонам и дивизиям, не умолкая.
И наш маленький дружный коллектив вкушал сладкие плоды выходного дня, не подозревая, что коварный полкан уже на подходе с внеочередной внезапной проверкой! Было бы совсем «ой-ей- ей!», если б не Володя Фриц, водила нашего комбата, немец из Уфы и просто хороший человек. Рискуя башкой, лычками и тормозами, он резко осадил командирский «уазик» возле дизельной и высунул румяную морду в окошко.
--Мужики, атас! Пойло, если есть — прячьте! «Духов» — по постам, сами — тоже! Через десять минут у вас будет Маньяк. С ним двое «рексов» и ваш Царек. Мы с Тарасом будем позже, удачи!
Ну если ткнуть палкой в муравейник — это будет где-то рядом по сходству с тем, как мы сразу забегали. Хором рассуждая о подобной неслыханной подлости, употребляя не совсем салонные словеса, наше бравое строевое сообщество бросилось наводить хоть какое-то подобие порядка. «Духи» были кинуты на срочную уборку аппаратных и лестниц, Поелныш заперся в дизельной, я постарался расположиться за коммутатором не так нахально, а Саня Щеглов вообще испарился с территории.
Короче — наступила обычная суета, знакомая не только служивым, но и простым гражданским подневольным и подчиненным.
И Славик, убирая с глаз подальше преступные арбузы, тот особо заряженный заныкал в кусты. Отдельно от остальных. Дескать, его сильно кантовать не стоит. Он, видите ли, на последней фазе созревания — если его часто ворочать, то беда случиться.
Беда и так вскоре случилась.
Вскоре запели иерихонские трубы в наших душах, мы готовились к вторжению врага в стан. «Духи» строго заняли надлежащие им места, я застыл за коммутатором, как за пулеметом, Поелныш окопался у себя, как боевой крот, Щеглов бесследно исчез, словно призрак на рассвете… Сержант Водников при полном параде встречал нежданных официальных гостей, улыбаясь самым душным образом.
И вот они появились. Впереди гордо по-журавлиному вышагивал Маня, неся на физиономии радушие Торквемады. Вокруг полковника хлопотливо кружил наш начальник объекта —капитан Царев, маленький и нервозный педант, терпимый нами и терпящий нас. Было впечатление, что Маняев вот-вот неосторожно наступит на него, как на кошку. Следом шествовали подполковник Бугаев (он же — Буйвол) и майор Сечка (Кашевар). Самые отборные и злые экземпляры офицерского питомника. Рекомендуем на племя не разводить и применять полную стерилизацию…
Царек взволнованно расписывал Маньяку образцово-показательную характеристику нашего дружного коллектива, а тот кривился, будто только что съел что-то протухшее в первосортном дорогом ресторане.
--Товарищ капитан! За время дежурства происшествий не случилось! Начальник дежурной смены, сержант Водников.
--Вольно, сержант.— проскрипел Маня, видимо недовольный, что рапортуют не ему.
--Сержант Водников, проводите товарищей офицеров в аппаратную.
--Слушаюсь.
Аппаратная встретила злодеев испуганной чистотой и суррогатной деловитостью, каких никогда не бывает в выходные. Я серьезно таращился на погасшие осциллографы и мониторы, Климин протирал и без того чистые кнопки и экранчики, Фонарчук прилежно перелистывал, не читая, журнал полетов.
--Ну что, капитан — подал голос толстый Кашевар—Вроде бы у тебя все нормалек,
молодцы ребята. А то на приводах такой бардак развели — мама родная! Особенно на дальних…
--Что вы, товарищ майор… -- зарделся Царек — Да у нас тут всегда дисциплина на «пять» с большим плюсом!
--Похвально-похвально, Царев.— Маня прищурился—А пускай бойцы откроют вентиляционную, поглядим как там и что!
Царек мысленно застонал. Вентиляционная была его грыжей, геморроем и ахилессовой пяткой. Там хранились продукты, водились тараканы и иногда спали усталые после праздников солдаты. Время от времени по каким-то мистическим причинам там же находились пустые и немолочные бутылки, а так же окурки — как табачные так и не очень. Но на этот раз армейские «барабашки» не хулиганили, все блестело и искрилось, и при желании на стерильном цементе пола можно было запросто принимать роды.
--Неплохо — неохотно признал Маня.
Еще добрых сорок пять минут Маняев и компания колупали нервы всей дежурной смене. Любой голодный «гаишник» показался бы альтруистом и бессребреником по сравнению с ними.
К этому времени подъехал ротный командир — майор Тарасов, по-нашему —Тарас. Мужик неплохой и понимающий, но страшно ехидный. Вова Фриц скромно остался в кабине, он и поведал нам о произошедшей на дворе трагедии.
Не обнаружив ничего крамольного, весь командный состав направился в комнату отдыха для экипажей. По случаю воскресенья там никто не отдыхал, вот товарищи офицеры и заполнили этот досадный пробел. Ну конечно — всего по чуть-чуть коньячку, люди серьезные да и на объекте все таки.
Буйвол и Кашевар себя блюли, Царек вообще не пьет ничего кроме чая, а Тарас просто закален в многочисленных корпоративных боях… Немного нехорошо стало только Маньяку. То ли печень не поняла хозяина, или может коньяк не пошел вперемешку с кровью многочисленного солдатского состава — непонятно. В общем вышел бравый полковник подышать воздухом.
Вечерело, но до прохлады еще оставалось часа три-четыре. Пока что жарило по-дневному. Маня очень ровно прошел к кустам, достал пачку «Родопи» и задумчиво прикурил. А потом сделал один шаг вперед…
Фриц говорил, это походило на фильм про войну. Сперва он даже решил, что вредный полкан подорвался на мине и машинально обрадовался... Маню буквально обдало алой и сочной мякотью пополам со спиртными парами. Наш спрятанный арбуз сработал не хуже противопехотной!
Короче, в аппаратную ворвался полковник, теперь уже и вправду похожий на маньяка. Весь в кровавых потеках, благоухающий «кониной» и злее Потрошителя… Дальше было, как в книгах Агаты Кристи, нас допрашивали, по одному и всех разом, особо напирали на несчастных «духов», грозили «губой», орали так, что Фонарчук слегка оглох, попытались снять с дежурства всех без разбору…
Но мы стояли на своем — знать не знаем ни о каком арбузе, вы что? А кусты злополучные находятся за объектом, ближе к казармам эскадрильи… Каким то чудом Слава ухитрился отсигналить Поелнышу и тот упрятал остальной компромат за забор, в заросли шиповника.
Неожиданно нас поддержали Тарас и Царек, дескать ребята правду говорят и ничего за ними никогда такого не было!
--Будем считать, что вам на сей раз повезло!— шипел Маня, переодетый в «техничку»--Но не на сто процентов, долбаки долбанные! Майор Тарасов! Наказать их своей властью, строго и немедленно! За беспорядок и халатность на вверенном объекте! Лично проверю!
Кашевар и Буйвол, сдерживая смех, поспешно ретировались. Маняева сопровождал окончательно перепуганный Царек. Тарас остался с нами в аппаратной. «Отец рОдный» своей ухмылкой дал бы фору даже Чеширскому коту!
--Ну, бомбисты-террористы, вот мы и наедине! И никто нашей нежной беседе не помешает… Поговорим же, как честные пионэры…
Довольно быстро он нас расколол, да и бесполезно было врать командиру. .Славику за «сообразительность» сняли лычки без никаких, я почему-то отправился в наряды, целых пять и вне очереди… «Духи» практически не пострадали(не считая «леща», выданного сгоряча Климину), а Поелныш целый месяц делил дизельную с наставником — прапорщиком Ковровым, довольно занудным типом, любителем устава и стука. К тому еще прибавить, что мы все стали должниками Тараса, ибо могло окончиться это наше «недоразумение» гораздо печальнее, если бы не он. Ну и плюс ужесточенный контроль, блин…
Но самое прикольное заключалось в следующем: с того дня полковник Маняев стал за глаза на всех углах и всеми называться Маньяком.
А те упрятанные арбузики все-таки нашли бойцы казармы второй эскадрильи и укатили их по жухлой травушке в неивестном направлении.
ЗОМБИ, или о вкусной и здоровой глупости.
Каждый служивший на глобальный вопрос о счастье ответит как? Правильно —хорошо поесть, быстро уйти на дембель и вволю выспаться! Еда и сон вообще относятся к категориям армейского дефицита. Особенно мечтают молодые воины, в просторечии — «духи». Им еще частенько снится мамин вкусный борщ, подзабытые голубцы, их посещают призраки котлет и пирожковые галлюцинации. Посылке из дома солдатики радуются, как не радуется и капитан майорским звездам. Кстати у нас даже самый злостный «дед» не позволял себе никогда отобрать у «духа» пищевую посыку, за это даже свои могли надавать по морде. Наоборот — молодых при случае подкармливали. И конечно в наряд по столовой отправлялись только первогодки. Хоть и грязновато, зато сытно. И после жаркой кухни, мокрой насквозь посудомойки, многолюдных залов — как же приятно пожрать с комфортом. Никакой каши или гороха, никакой мороженой картошки или серой «осенней» капусты — только мясо, жаренная рыба, питательный винегрет и целые чайники сладкого киселя. А после сыто покурить сигаретку, одну на пятерых, по затяжечке… Сказка, а не жизнь!
В тот вечер мы не тянули кухонный наряд, мы уже вообще по сроку службы не заступали на кухню. Я лениво смотрел по телику «Новости», Щеглов разгадывал кроссворд. На огонек к нам заглянул Лопарь, он без устали резался в нарды со Славой Оводом. А наша растущая смена, Леня Климин и Серега Фонарчук с вечера дневалили в роте, они мужали и росли, и кухонная Фортуна отвернула на время от них свой пропотевший лик. Что касается повелителя дизелей, Стасика Поелныша, тот читал-мусолил обожаемую желтую прессу. Сегодня как раз что-то криминальное, где убивают на первой странице, насилуют на второй, а последняя такая, что в уборную ночью без смущения пригасишь пойти за компанию пару товарищей — все не так страшно…
Неожиданно зазвонил телефон, я подскочил к коммутатору. Взглянул на светящееся окошко под рычажком — ага, звонок из офицерского городка.
--Дежурный радиомеханик, рядовой Варенев, слушаю!
--Семен, здравствуй. Майор Тарасин говорит. Ты не в курсе, кухонный наряд сменился?
Я взглянул на часы.
--Так точно, товарищ майор, сменился. Полчаса уже новый. А что такое?
--Короче, Варенев, там сегодня на смену заступают два молодых, отзвони на БПРМ и стартно-командный, предупреди Лукова и Зайко, пусть в роту двигают. Им завтра в наряды. Понял?
--Так точно, понял.
--Вот и отлично. У меня все, отбой.
Это у Тараса все отлично, а вообще-то мое дело — его соединить с обреченными на наряд, а не самому выступать вестником Беды! Но старая мудрая истина: «приказы не обсуждаются» не зря знакома военному народу, эт-точно…
Зайко воспринял новость философски — наряд есть зло неизбежное, главное не на Новый Год. Зато Ардрюха Луков долго и ненормативно горевал по поводу какого-то несостоявшегося дела и обещал сменщику-«духу» при встрече полный и памятный «абзац»!
Я с облегчением отключил абонентов и вернулся к прерванному телепросмотру.
--Мужики! Как одним словом называется рыба «обезьяний угорь»?
--Щеглов, у тебя крыша совсем поехала? Такой рыбы нету вообще!
--Чего это нету, когда вон в кроссворде? Восемь букв по вертикали…
--Мало что там понапишут! А рыбы такой нету, это факт. У меня дед рыбак был, все про рыб знал, ясно?
--А я тебе говорю—есть, понял?!
--Забьемся?
--Легко! На три пачки «Опала»!
--Пять! И лучше «Ту-134»!
--Идет!
--Лопарь, задолбал ты совсем! Твой ход, давай уже!
--Братцы, здесь пишут — в наших как раз краях какой-то маньяк завелся. Режет всех подряд, десять жмуриков наделал, во!
--Ага, завелся. Это полковник Маняев, он давно завелся, только никак не вывести.
--Я серьезно им, а они…
--Стас — я не выдержал —Перестань читать всякую хрень! Там утки крякают, в газете твоей!
--Да, кстати, Сема! Кто на завтра в наряд идет?
--Зайко и Луков, а что?
--А-а…-- Овод закурил — Да не, ничего такого. А на дежурство значит Васильев и Сурин заступают?... Зря…
--В смысле?
--В смысле рановато. Сурин, тот вообще тормоз. А Васильев какой-то говнюк по жизни! Сразу не понравились эти «духи».
Пока Овод носил сержантские лычки, он действительно гонял обоих «духанов» и хвост и в гриву. А как разжаловали — гонял все равно. Впрочем, данные типчики и мне не пришлись по душе. Сурин был толстым, вечно недовольным нытиком-пессимистом. Он охотно доедал за другими пайки и не успевал подшить давно не стиранный китель. В будущем из него вырисовывался тихоня- стукач. Васильев походил на лису, зараженную паршой. Мог подставить кого нибудь из своих, хитрил по любому поводу, правда неплохо рисовал и мне не раз доводилось оформлять совместно с ним боевые листки. А в принципе — «духи», они и есть «духи»…
--Небось на объектах уже хавают…
И вдруг опять -- телефон. И сообщили из роты, что Луков и Зайко прибыли в расположение, а вот молодых где черти носят, почему не отзвонились, а? Сквозь раздраженный голос старшины, старшего сержанта Туробаева, слышались еще невнятные и жутковатые обещания Лукова…
--Интересно. И куда эти придурки делись? Совсем, блин, охренели!!!
Лопарь сердито сплюнул.
--Саня завтра моет пол в аппаратной.
--Да пошел ты, Ковбой, знаешь куда?!
--Знаю. К командиру роты. Стучать.
Все заржали. Поелныш свернул газету, встал.
--Так, пацаны, я баиньки пойду. С этими потом разберемся… Не хватало по поводу борзой молодежи нервы трепать…
Постепенно аппаратная опустела. Лопарь ушился на свой объект, Щеглов отправился к соседям-синоптикам. Овод покуривал на пожарном балкончике, я растянулся на топчане…
Снилась мне какая-то мура… По территории шлялись явные зомби, одетые в военную, летную, и техническую форму. За окнами стартовали птеродактили, и полоса напоминала почему-то Амазонку со всей ее фауной. А неподалеку стадо огромных серых мышей в офицерских фуражках доедало горстку перепуганных насмерть солдатиков… Короче —это был обычный добротный армейский кошмар, приходящий иногда к «дедам», не соблюдающим режим и жрущим на ночь жареный минтай…
Поэтому я был даже рад резкому телефонному звонку с пульта—несмотря на три часа ночи. Звонили (что странно) из дизельной…
--Да? Алло, Стас, какого так поздно?!
--Семыч…-- странным хриплым голосом сказал Овод— Выходи на двор…
--Чего? Вы там что, съехали? «На двор» поносников звать будешь.
--Выходи, говорю. ЧП у нас!
И далее Славик понес матерный и абстрактный монолог. Из него я понял только, что всем к утру пипец полнейший и проблема серьезнее, чем масло на «стодневку»…
Невдалеке от ограждения объекта, жутковато освещенные полнолунием, лежали тела тех самых «духов». Ближе к нам—Васильев, за ним, шагах в двух— Сурин. Оба—окровавленные, с разбитыми лысыми головами… Темная лужа и многочисленные сгустки вокруг дополняли страшное зрелище.
--Я проснулся, поссать выхожу, глянул — на тропе валяется кто-то. А тут луна из за туч… А я в ступор сразу… Потом разглядел, ну и … А потом за Славкой пошел… Это тот самый маньяк, я читал вам вечером, помните?
Поелныш монотонно бубнил на одной ноте, не сводя белого лица с мертвых бойцов. Только в припеве о маньяке он вдруг взвивался голосом ввысь — и тут же утихал. Овод мрачно курил, злобно щурясь в серое лунное небо. Я неотрывно смотрел на тропинку с телами, вспоминая свой недавний сон.
--Жалко ребят, если честно… Вроде бы как свои. Хоть и… А все же…
--Ладно, харэ! — Слава резко выщелкнул бычок.—Развел тут… «Жалко»… Себя пожалейте, блин! Вот как закрутится расследование, так запоете по другому!
--То есть?
--Стас, ты правда такой тормоз, или прикалываешься? Около нашего объекта кто-то завалил двух «духов»! Этого «кого-то» будут искать, ясное дело — а подозревать «особист» станет каждого, у него работа такая! И начнутся допросы да беседы, ловить на каждом слове, опять же… Короче — та еще жизнь из-за двух идиотов…
--Все-таки жизнь, Овод! А пацаны уже того…
--А ты жалостный такой, да, Ковбой? Да мне лично плевать! Ага, и не надо так смотреть, будто я упырь, а вы ангелы…
--Слава, но не мы ж их грохнули…
--Не мы, Стасик, не мы!! А геморр вправят и нам. Чтоб далеко не искать!
Мы грустно уселись прямо наземь, около забора и нервно закурили. Было очень не по себе. А еще почему-то брала злость на так вовремя смывшихся Щегла и Лопаря, хотя в чем они виноваты? И вот так закончился прекрасно начатый вечер… А впереди маячили перспективы одна «краше» другой и еще знобило от неприятной близости расположения двух мертвецов…
--Мужики…
Поелныш сипло, как дырявый насос, прокашлялся и тихо взвыл. Его физиономия нежно позеленела, глаза пробовали покинуть орбиты, и он судорожно тыкал пальцем в сторону злосчастной тропы. Мы обернулись…
То, что я наблюдал в недавнем кошмаре — детский утренник рядом с увиденным нами! Оба мертвых «духа» медленно брели к нам. При этом они пошатывались, как в фильме ужасов. По их мертвенно-бледным лицам текла кровь, падали с ушей запекшиеся сгустки. Васильев тянул вперед скрюченные пальцы и шипел, а Сурин повторял замогильным голосом: «Ребята, мне холодно… Ребята, мне так холодно…». И вся эта жуть освещалась полной луной…
Стас устало вздохнул и рухнул в спасительный обморок. Овод, сжав до хруста зубы, присел и зачем-то выставил вперед кулаки. Я потушил сигарету обо что-то мягкое, оказавшееся моей же ногой… А зомби приближались… И как то вдруг странно и знакомо запахло…
Овод первым все понял и в тот же миг врезал по морде «зомби»-Васильеву. А я схватил за ворот «мертвеца»-Сурина…
Вкратце — эти два придурка окончили наряд, и напоследок натырили много-много-много свежего винегрета. Расставаться с богатым витаминами продуктом не хотелось, сожрать сразу — не моглось. Додумались — запихали в пилотки и понесли, словно в сумочках. А по дороге где-то разжились «горючкой», бахнули… Потом надели пилотки на головы, побрели дальше. Про винегрет забыли, естественно. А он был. А он полз по лысинам, падал на плечи, тек свекольной «кровью» по ушам и щекам. Но наши бравые «духи» крепко накушались и не замечали. Они и вправду были в состоянии «зомби».
А около объекта пьяные «свекольники» вырубились. Причем — надолго. Воскресил мерзавцев ночной холод…
Больше всех им навешал Поелныш, за свой обморок. Слава окатил обоих холодной водой из шланга — потом велел трезветь и стираться. Я в сердцах дал пинка Васильеву. К утру незадачливые «мертвецы» заступили в наряд — к радости Лукова и Зайко. А вот Лопарь и Щегол дико ржали над «духами», да и над нами…
Они не прочувствовали наш ночной ужас, когда Овод по его же словам «поседел на треть»… Стас теперь не читает «желтую прессу», да и«по нужде» мы с месяц старались ходить засветло…
Кстати, Лопарь Щеглу проспорил пять пачек «тушки». Потому что рыба «обезьяний угорь» таки есть в природе. А другое ее название— «сименхел». Восемь букв по вертикали…
КАРТОШКА (лирическая зарисовка).
Все в мире знают, что такое этот вкусный и питательный продукт. Ну, если кто не в курсе, то это может какие-нибудь дикари-островитяне или там дремучие ненавистники американо-белорусского импорта… Остальным она известна с детства. Походная, печеная; пюре для детишек и диетиков; жаренная для студентов; «фри» для тиннейджеров. Хороша картошка с мясом, рыбой, овощами, в борщах и супах. А нынче стали модной пивной закуской ее синтетические братцы—чипсы.
Не обошла наша героиня и Вооруженные Силы.
Наряд в столовую всегда сопряжен с особою группой, выделяемой «на картошку»-- лучшие из лучших. Машина для чистки обычно никогда не пашет, и человеческий гений успешно заменяет ненадежную автоматику. Хорошо, если картофель твердый, плотный и крепенький. Хорошо, если есть довольно нетупые ножи (об острых лучше вообще не фантазируй). Вас приводят в мокрый и кафельный овоще-цех и дают вводную:
--Это на завтрак, а это старшим по наряду. Время пошло, «духи»!
И вы чинно рассаживаетесь на длинных лавках, хватаете из наваленной кучи корнеплод получше, слегка надеясь, что вон та, скисшая и вялая достанется не вам, а соседу… А бывает картошка под кодовым названием «кисель»-- само за себя и говорит. Это кошмар столового наряда и поругание честного имени всеобщей кормилицы. И попробуй в этой отвратной биомассе разделить шелуху и мякоть… Не пытайся, тут нужен навык.
А вместо ножей иногда даются алюминиевые ложки—вот как хочешь, так и управляйся черенком, отмазки не катят! А для старшого и его кентов нужно еще и без глазков и «недошкрябов», уж постарайся, пожалуйста. А то по шее, и неслабо.
Бывает так, что дается на обед сушеная картошка. В крупных металлических банках, вроде консервных. Она порезана «соломкой» и напоминает старую лапшу. Но на вкус— полное дерьмо! Не помню, кто бы ее ел с наслаждением. По принуждению, и только с большой голодухи… Открывать банки с такой гадостью куда неприятнее, нежели сортировать самый отстойный «кисель».
Общение личного состава за чисткой —отдельная струна в обширном ансамбле! Ведь ничто так не помогает скрасить ночную пахоту, как разговоры, анекдоты, и даже хоровое пение. А если отыщется нежадный счастливец, закурит «Астру», а потом пустит по кругу сырой окурок—все! Жизнь удалась и гора картофельная тает сама собой. А после, весь в воде и шелухе, ты ползешь в притихшую ночную казарму и видишь, что небо слегка сереет на востоке. И тебе еще служить и служить, а дома когда-нибудь будет на обед или ужин приготовлена та, которой обязан был долгими ночными беседами и песнями, мокрыми сапогами и «Астрой» по кругу, и многим чем другим…
Тот, кто не бывал в армии на картошке—до конца и не поймет этого рассказа.
«ЯД!», или фармаконфуз.
Любовь – это особая тема в нашей славной армии. Естественно, не любовь к Родине (чересчур высоко), и не любовь к отцам-командирам (подхалимаж, если не извращение)…
Имеется в виду чистое и благоуханное чувство, которому в юном и цветущем организме помешал развиться и созреть Его Величество Призыв…
Пацаны едут фиг знает куда, а добрая половина только врет новым друзьям о своих амурных победах. Женатые крайне редки, с детьми – еще реже. Основная масса оставила всего лишь подруг, и не факт, что это навеки! Она зачастую всего лишь своя в доску девка, с которой было пару раз на чьей-то хате или даче; она клевая и с нею тоже клево; пиво пить с тобой она готова сутки напролет. Да и вообще – других нету!
Но парадокс – только пронесло родимый город, и поезд равнодушно отщелкивает шпалами время встречи с муштрой и маразмом – эта тусовная и пустая чувиха становиться для тебя роднее родных! И ты вспомнишь, как данная барышня признавалась в чувстве к тебе, пусть и была под коктейлем из травки с кальвадосом… И все чаще достает солдатик-перводневка скромную черно-белую фотку, скорее всего на паспорт, вглядывается в простенькое курносое личико и сладко вздыхает. А потом пишет километровые и любовные глупости в письмах… И каждый воин расскажет о своей даме сердца и о том, какую пышную свадьбу они наметили в переписке с любимой.
А если вдруг подруга, невеста, девушка или барышня присылают горькое послание, типа «прости-нашладругого-непереживай-служиспокойно-и. т. д.», то это полная жопа для влюбленного и одетого в хаки. Реагируют по разному. Кое-кто посылает неверной отпечаток сапога в конверте – эдакий поджопник на расстоянии; иные просто перестают писать; самые тупые или безбашенные ищут девок на стороне, это небезопасно и долго лечится…
А вот тонкие да нежные могут и суицид учинить. Дурость, конечно, но последствия бывают неюморные абсолютно. Большинство инцидентов совершается «духами» и «молодыми». Парень только-только сапоги надел, служит дымно, искрит задом, что спутник на орбите – а тут еще такой сюрприз, блин…
В нашей доблестной роте служил-поживал боец по фамилии Ступин. Володя. Долговязый и молчаливый «душара». Была у него девушка, фото ее таскал в военнике, писал ей чего-то и еще по-моему стихи на тумбочке сочинял… Не знаю всего, короче, но факт есть факт – бросила нашего Ступина эта коза валдайская. И классически вышла замуж за студента! За студента!!! Ну это уж совсем не мюзик-холл! Сперва Володя скис, как старый творог. Ходил, вздыхал, ронял скупые слезы в курилке. Затем взбесился и изрыгал в адрес учащихся ВУЗов много нехорошего и антигуманного. Ей-богу, попади к нам в роту студент – окончилось бы все совсем уж конкретной уголовщиной.
А потом Ступин затих. По ночам сидел в бытовке, курил на лестнице, стал говорить странные вещи и все про фатум, судьбу и предназначенье – короче, съехала крыша у неплохого парня напрочь!
Пробовали вразумлять. Поговорили, налили сто грамм, угощали сигаретами с фильтром. Наконец, дали по шеям и напомнили о стариках-родителях. Все без толку! Володя оставался непрошибаемым в своей депрессухе. Эта стерва с фотографии сделала свое черное дело.
Однако постепенно мы успокоились. Боец себе служит и служит. Захирел, правда, ну и что такого? Случай-то в принципе банальный! Оклемается, не он первый, да и не последний. Забылось и дальше покатилось…
А Вова, оказывается, ничего не забыл. Наш Ступин после долгих одиночных раздумий решил таки откатить на дембу вечную…
В медсанчасти гарнизона тянул нелегкую службу фельдшер-срочник Гена-Авиценна. Человек, наделенный черным юмором и неглупый в медицинском смысле. От спирта до стрептоцида – все можно было достать у этого «Айболита». Лечил Гена отлично, но своей выгоды не упускал. Коллектив уважал медбрата, и симбиоз доктор-пациент процветал успешно.
Так вот у Авиценны имелась черная-черная коробка. На боках «черного ящика» зловеще красовались черепа и косточки. Кое-где выскакивали жутковатые надписи «Яд!». Страшная коробка скромно стояла на первой полке стеллажа среди нарядных клизм и йодовых бутылочек.
И вот в один прекрасный день явился обманутый «дух», рядовой Ступин, и, пряча лживые очи свои, попросил аспирину. Пока Генка лазил в стол за лекарством, Вовчик тайком стырил один пузырек из ядовитого ящика. Пузырек имел такую же надпись и такой же черепок на этикетке. Затем хитроумный самоубийца забрал аспирин, сказал врачу «спасибо» и ускакал в казарму.
А кто сказал, что кризис и депрессия бывают лишь у рядового состава? Офицеры и прапорщики тоже порой страдают так, что и водка не поможет! В пожарной части заправлял своими темными делами прапорщик Плешивин. «Пожарка» стонала от его смеси тупости, самодурства и деспотизма. По вредности Плешивин уступал только полковнику Маняеву и капитану Дерезе. Бойцы-пожарники проходили все круги плешивинского ада и мечтали о переводе в другие части.
Но в тот день злобный прапор неожиданно впал в бездонную хандру. Беспросветность службы, жена-гадюка, сынок-дебил и зараза-телеграфистка, требующая узаконить отношения – слишком много на одного человека, пусть даже и прапорщика пожарной части…
И в тяжелую забубенную головушку пришло роковое решение: «Так больше нельзя!»
Однако прапорщик Плешивин – это вам не Ступин-рядовой. Перво-наперво требовалось хлебнуть для разъяснения и ясности, а уж затем… А корешем у него был наш старший прапор Орловский, прочно окопавшийся в ротной каптерке и давно превративший ее в собственную вотчину. Посему и направил стопы Плешивин к нему, то есть в наше подразделение.
А дальше было все, как в чаплинской комедии. Вова в бытовке достал страшный пузырек и стал настраиваться на смерть. А что перед смертью полагается по всем законам? Верно – покурить напоследок. И Ступин побрел в курилку, потому что в других местах запрещал курить старшина, сержант Туробаев. И принять погибель от его трындюлей не входило в планы нашего влюбленного.
Пока Володя курил третью сигарету, набираясь духу, в бытовку всунулся товарищ прапорщик, который уже хорошо набрался. И видимо – решился. Увидев пузырек с надписью «Яд!», он тут же с пьяной решительностью опустошил до дна злополучную тару и гордо выпал за двери расположения. Бедняга Ступин обнаружил пузырек пустым, перепугался и прочно затихарился в спальном кубрике.
А теперь вернемся на пару месяцев назад. Я тогда валялся в санчасти и сочетал приятное с полезным – отдыхал от серых служебных будней,отъедался жирным больничным харчем и мастерил два альбома фельдшеру и санитару. Жилось неплохо, спал много, курево в неограниченном количестве.… А тут как раз первое апреля наступило. Мы с Генкой решили подшутить над санитаром Саней и половину неподотчетных лекарств я переделал в «Яд!». Красил этикетки до глубокой ночи… Помнится, там была микстура от кашля, настойка (вполне питьевая, кстати),пектусин, валерианка… Была и касторка. Шутка тогда не удалась – кто мог предположить, НАСКОЛЬКО она удастся сейчас! Угадайте с первого разу, – какой препарат попался Ступину и Плешивину? Ага. Самый подлый, который еще Буратино и Незнайка пить не желали.
Праздник в «пожарке» продолжался три дня. И, естественно, три ночи. «Деды» обнимали «духов», кормили их маслом, как на «стодневку». Благодарные «душары» исправно выполняли приказания старших братьев по оружию. Царила какая-то библейская благодать.
Плешивин появился на четвертые сутки. Похудевший, поскучневший и очень тихий. Говорили, что орать по старому он боялся еще с месяц. Кроме того, он «завязал» с выпивкой и помирился с семьей. Короче, не узнать стало человека. Только когда мимо сортира проходил – замечали в его глазах скупые слезы. Но ведь у всех свои причуды, верно же?
А Вовка Ступин вскоре окончательно успокоился, плюнул и растер. И теперь во всей роте не сыщешь «духа» жизнерадостнее. Кстати, я слыхал, что на «гражданке» он подумывает о карьере пожарного. Из чувства благодарности, наверное – ведь прапорщик-пожарник спас ему гораздо больше, чем жизнь…
"Классификация"
Уж не знаю, как теперь классифицируют периоды славной и недолгой службы, все видимо по другому. Но раньше существовала даже спец-диаграмма, неоднократно рисуемая на кальках дембельских альбомов.
Поначалу ты – «Дух». Существо бесправное, гонимое, лысое и бесконечно пашущее. «Духи» -- двигатель армейского прогресса, мощная рабочая сила казарм. Они вечно не наедаются, грустят по дому, получают по ушам от всех и каждого, не вылазят из нарядов и спят крайне мало.
Если «дух» непокорен, его вразумляют жестоко и быстро. Если слишком покладист – «духом» остаться ему до самого увольнения. Сильно мордовать «хоттабыча» не стоит, распускать – тем более. В первом случае он, доведенный до ручки, способен сотворить страшное с обидчиком или с собой. Во втором варианте из него произрастет такой «дед», коего по беспределу и наглости сравнить возможно только с дикими воинами строительных рот… Да и то еще в мягком свете…
Следом за «духами», буквально – след в след, наступая им на пятки со всей пролетарской нежностью – шествуют бойцы, отслужившие полгода. «Молодые». Они по сути на таком же положении, но чуть легче себя чувствуют в специфической атмосфере казармы .Адаптированы. А кроме того – им всегда кажется, что несчастный лысый «хоттабыч» шлангует там, где честно пашет доблестный воин-полугодок. Поэтому нередко для «духа» одним из самых жестких особей является именно «молодой». И любая зуботычина старослужащего, предназначенная шестимесячному бойцу – обернется новоприбывшему и бесправному полновесной и качественной оплеухой!
Впрочем, «молодняк» не всегда исполняет роль карательного плана. Зачастую случается и взаимовыручка, а так же братская дележка куревом и мелкими льготами.
«Фазан – птица глупая, пока пинка не дашь – не полетит». Армейская народная мудрость. «Фазан» ( или «черпак») – это солдат, проплывший экватор срока службы. Год оттянут, год остался. Уже могут проступить на погонах первые лычки, уже казарма не кажется наземным филиалом пекла, уже не стоит бросаться по первому сигналу на зарядку, уборку или хозработы. С другой стороны – против «деда» не попрешь, пасти «духов» на наряде обязан, да и статус «середнячий».
«Фазанчики» в основном тусуются между собой и себе подобными, некоторые болтаются в кильватере у авторитетных «дедушек». Молодежь без нужды не тиранят, как правило – старшуют в «духовских» нарядах.
«Дед». Или более нежно – «дедушка». Кто бы мог подумать, что доброе слово из детства обернется понятием тирании и власти армейской? Здесь это не любящий мамин-папин-папа, а старослужащий солдат, скучающий от безделья и гоняющий младших по призыву! Дел у «деда» практически никаких, тоска по гражданской житухе возникает каждый день, сплюсовали – и готов образец неуставных взаимоотношений. В лучшем случае – он становится режиссером-постановщиком сюрреалистичных и нелепых идей-спектаклей( «дембельский поезд», «вежливость с выключателем», «строевая по коридору» , «ночные полеты», популярный «лось»). В худшем способен развязать тугой узел беспредела и террора…
Сам «дед» может быть в принципе и неплохим парнем, ему двадцать, все впереди, дома ожидает семья и любимая… Но попадет вожжа под галифе – и полная хана. Часто «деды» доводят «духов» и «молодых» до глобальной депрессии, иногда те решаются на побег или «стучат» отцам-офицерам… Иногда замордованный первогодок отваживается на отчаянный шаг – нападает на своего мучителя. Бывает, что и «дедушка» падет от руки «внучка».
Хотя в основном такое случается редко. Большинство «дедов» просто пытаются коряво и неумело восстановить «справедливость». Мол, я шуршал, а ты чем хуже?!
Самое мощное сходство «дедушки» с настоящим старым дедушкой – твердая убежденность, что молодежь живет легче и вольготнее, нежели он сам в молодые годы…
«Дембель». Сонный и равнодушный житель казармы. Он никого не трогает, ничего не делает, никому не жалуется, ничего не хочет. Он вообще уже «не здесь». Ему мерещится поезд, везущий домой его усталую душу и спящее тело! Он давно носит носки, а никак не портянки; Он кушает в «чипке» или магазине, а в столовой созерцает; Ему не претит поболтать с «молодым» и даже подбодрить его, а по уходу возможно – и одарить какой-нибудь ценностью. «Наглаженной» шапкой, обрезанными сапогами, либо ушитой шинелью… Поскольку самому эта роскошь уже без надобности. Под койкой давно томится упакованный «гражданский» чемодан, выменянный на пол-литра спирта или на ненужный более бушлат…
Его глаза смотрят вдаль, в даль, которая далеко находится, но скоро возникнет не во сне, а вокруг. Кстати у нас в казарме всегда недосыпали именно «духи» и «дембеля». Первые беспрерывно пахали в нарядах, вторые лирично курили в звездную тьму.
Ну и наконец одно из самых редких явлений армии – «мамонт». Столь же редок, как и настоящий мамонт, однако до конца еще не вымер. Это солдат, задержанный дослуживать за какие-то прошлые прегрешения-косяки. Он переслужил дату ухода в армию – следовательно – служит лишнее время, третий год.
Проворовавшийся на простынях каптерщик, дерзкий с замполитом сержант, незаменимый радиомеханик на дальнем объекте – первые кандидаты в «мамонты». Рано или поздно их отпустят на волю, не имеют права держать слишком долго, но…
Но уйти или уехать допустим под Новый год очень непросто. Придется задержаться хотя бы до первого числа – а это уже перебор… Или недосчитались чего-то в твоем личном имуществе, а выплатить обязан – могут и на полгодика тормознуть!
«Мамонт» обычно непроизвольно на все «забивает». Он уже гражданский человек, имеет право отращивать бороду, ходить вызывающе расхристанным и называть своего ротного по имени-отчеству. «Духи», «молодые» и «деды» для него как бы вовсе не существуют, себя он ощущает не солдатом, а командировочным, застрявшим по досадному стечению обстоятельств. Не дай Бог недалекому сержанту попытаться обратить «мамонта» в устав! Гнев его может быть сокрушителен, а причины задержки на армейском положении только усилят его бешенство. Или просто пошлет бойца с лычками далеко и надолго. «Мамонта» лучше не цеплять, это и занюханному ежу понятно без наводящей подсказки!
Но времена идут, уже все поменялось, сократился срок службы, с двух, до полутора, затем до года, скоро возможно вообще на котракт перейдет наша бывшая страна чудес и абсурда… И мы будем только вспоминать прошлое, да еще часто ночью проживать один и тот же сон, тема которого проста – это был всего лишь отпуск, и ты возвращаешься назад в войска. Честно ответьте – снилось? То-то!
Мы отслужили. Мы прошли жизнь, которой не довелось прожить иным, вовремя поступившим в ВУЗы или просто «откосившим». И мы не чванимся, потому что – нечем. Каждый из нас приобрел толику наглости, дерзости, решительности – и каждый был рад избитому маршу «Прощание Славянки», каждый наивно удивлялся новизне родных мест, каждый жаждал встречи с родными…
Кого то не дождалась бессовестная девушка, автор затертых писем, кто то уже на второй месяц вкалывал, кому то повезло с положением и средствами, кто то пишет эти строки. Разве это так уж важно? Главное другое.
Ты победил в этом поединке с самим собой, мой друг! Радуйся, ибо побывал в стране чудес, но явился оттуда неизменным. И не ропщи на судьбу, так как армия – не пугало, а школа, хоть и идиотская. А в школе (пусть даже такой) не что ни будь, а учат…