1915 год
Смуглый загорелый мальчонка остановился перед двором деревенского портного Акима. До чего страшился он этих мест! Хотя рождённый в сибирской деревне паренёк мало чего боялся, но, когда проходил он мимо заросшего участка, ограждённого деревянным забором, душа его в пятки уходила.
- Тихо как-то, - прошептал Глебка себе под нос, - неужто, сорвался Бурый?
И при одной мысли о том, что грозный, лохматый пёс с острыми зубами бегает где-то рядом, мальчик поёжился. Ох, ну почему, чтобы добраться до старой Лаврентьихи, непременно нужно проходить через двор Акима?
Глеб боялся дышать. Он сделал нерешительный шаг, и тут раздался оглушительный лай и мальчик услышал звук цепи, затем увидел огромное лохматое животное, что в два прыжка оказалось рядом с ним
- Он на цепи, слава Богу, - пробормотал Глебка, немного успокоившись, - хотя больно узенька цепь для такого-то чудища.
Будь пёс не привязан – в один миг перескочил бы через куцую изгородь. Такое бывало однажды, когда ему удалось порвать старую верёвку, на которую хозяин привязывал его раньше.
Глеб слышал об этом от местных. Поговаривали, навёл тогда Бурый шороху, старуху Лаврентьиху напугал до полусмерти, петуха загрыз и даже вступил в схватку соседской свиньёй. Может, то и неправда была, но деревенские ребятишки очень боялись, что злющий пёс снова сорвётся с привязи. А Глеб поглядывал на узкую цепь и всё гадал – выдержит она огромного, сильного Бурого, или порвётся.
"И почему он такой злой, - размышлял мальчонка, - наверное, потому что воли не знает. Это ж всегда на цепи сидеть, и человек осерчает."
Обычно Глеб старался обходить стороной двор деревенского портного. Но когда мать отправляла его за маслом к Лаврентьихе, волей-неволей приходилось бывать в этих местах. И такого страху набирался мальчонка, что ночами снился ему потом Бурый и его грозный оскал.
А вообще Глеб ничего не боялся – рос храбрым и задиристым парнишкой. Он был младшим сыном покойного шорника Бориса Плетнёва и его вдовы Авдотьи. Своего отца мальчонка не знал. Борис умер от заражения крови, когда супруга его была на сносях.
Были в семье и старшие дети – сестра Настя и брат Гриша. Все трое ребятишек, несмотря на юный возраст, как могли, помогали матери. Настя нанималась на поденный труд - нянчила чужих детей, стирала бельё. Григорий делал мужскую работу по дому и младшенького братишку тому же учил.
Семилетний Глеб собирал ягоду, полол сорняки на грядках, разносил яйца тем, кто желал их купить, ходил к Лаврентьихе за маслом и молоком. В тот день мать поручила ему отнести старой бабке яйца и землянику, а в обмен она должна была передать горшок со свежим маслицем.
- Оладьев постряпаю, потому от Лаврентьевой сразу домой, - наказала Авдотья сыну и пригладила ему вихры на макушке.
- Я бегом, - кивнул мальчонка и улыбнулся матери.
- Ну уж не беги, а то упадешь, и масло не сбережёшь. И какие тогда оладьи? А уж если яйца не удержишь, тогда и нести нечего будет.
- Не упаду, матушка. Всё, как надо донесу.
Хорошее у Глеба настроение было, думал он об оладушках и даже встреча с Бурым его не огорчила. К тому же знал он, что проходя мимо Акима встретиться с его грозным псом всё равно придётся. Донёс мальчик до Лаврентьихи все яйца в целости и ни одной ягодки не рассыпал. Старуха вручила Глебу горшок с маслом, а ещё петушком из жжёного сахара угостила. Спешил парень обратно, сосал леденец и так хорошо ему было, что не передать.
Вновь Бурый кинулся к забору, и в его пасти обнажились огромные зубы. Но Глебка лишь укоризненно глянул на пса:
- Чего серчаешь, Бурый? Эх, не будь ты таким злым, угостил бы я тебя петушком. Да ты ведь руку откусишь!
Собака прорычала что-то гневное ему в ответ. Глебка поёжился и быстро прошмыгнул мимо. А потом снова лизнул петушка и прикрыл глаза от удовольствия. Славно-то как, а еще мать оладьев напечёт. Глебка очень любил матушкины оладьи.
На мгновение сердце мальчика сильно забилось, будто предчувствуя беду. Больно уж хороший день выдался, разве бывает в жизни вот так радостно? Глебу отчаянно захотелось как можно скорее оказаться дома и обнять мать. Пусть она окажется на том же месте, где провожала его час назад.
Вот уж и дом Плетнёвых показался, а со двора вышла Настя. Даже по походке старшей сестры Глеб понял – что-то стряслось. Приблизился мальчик, в глаза ей заглянул и ужаснулся. Какая бледная она.
- Глебка, не ходи туда!
- А где ж мне быть? Я масло мамке несу. Она оладушков напечёт.
-Не напечёт уже.
- Да как же не напечёт? Говорила ведь. Потому и за маслом к Лаврентьихе послала.
- Стой, братец, померла наша матушка.
- Ты чего? Она ж меня за маслом послала, я ж недолго...
Перед глазами помутнело у Глеба. Как услышал он эти слова, так горшок из его рук и выпал. А потом и не помнил уже мальчонка, что дальше было. Будто очень далеко кто-то рассказывал, как Авдотья вышла со двора, прислонилась к забору, будто дурноту почувствовала, да и рухнула на землю без чувств. Что причиной тому было, никто так и не узнал.
***
- Бабушка, да как Глеба-то не взять с собой? Он же наш братец! – причитала Настя, когда баба Галя заявила, что заберёт с собой только старших детей.
- Тебе, может, и братец по матери, - фыркнула бабка по отцу, - а моему сыну уж точно чужой.
- Бабуль, чего говоришь-то такое?
- Знаю, что говорю. Мала ты ещё больно, чтоб понимать о таком. Собирайтесь с Гришкой, заберу я вас с собой в Черёмушкин. А до малого мне дела нет.
Стала Настя плакать. Ей всего двенадцать было, не могла она бабе Гале перечить. А на душе совсем тяжко было. Мало того, что сиротой осталась девчонка, мать схоронила, так ещё и от младшего братишки её увезти хотят.
Краем уха услышала она разговор бабушки с соседкой Матрёной. Та тоже за голову схватилась – на кого ж мальчонку оставят? И за что малому такие страдания-то? Чем не угодил Глеб своей бабуле?
- Знаю я, что родился он, когда мой Бориска уж помер, - ворчливо произнесла Галина, - да и тёмный он какой-то, мои-то все белые.
- Так в мать пошёл, она ведь смуглая, глаза чуть раскосые, а она в отца своего пошла, - покачала головой соседка, - плетнёвский мальчонка-то. Помнится мне, когда Борис живой был, то Авдотью полоскало, потому как тяжёлая уже была.
- Не от Бориса он. С кем-то нагуляла, так что нечего мне нагулянного щенка на шею вешать! – нахмурилась Галина. – Не нужен он мне. Не похож он на него, а значит, не нашенский. И нечего тут думать.
Чтобы не рвать душу детям, Матрёна увела Глеба к себе, когда бабка старших увозила. Отвлекала разговорами мальчонку, а сама думала, что делать-то ей с ним. Муж косился на маленького гостя – своих ртов хватает, куда ещё малого соседского мальчишку кормить?
- Вань, не останется он здесь. Дай денёк, подумаю, куда бы его пристроить.
- А чего думать? Подмастерьем отдай – хоть кузнецу, хоть плотнику.
- Да что у того, что у другого своих учеников хватает. Их ведь тоже кормить надо, а проку от них покамест нет. Был бы постарше, полезен бы оказался в деле, а что с семилетки-то взять?
- Ты чего, жена? Малых и берут. Поначалу подмогой в хозяйстве, а там и присматриваются, годен ли к делу.
- Так то не учеником, а в услужение!
- Вот пусть и послужит, пока мал. Кусок хлеба да заработает.
Матрёна вздохнула. Верно говорит супруг, да как отдать-то Глебку чужим людям на работы, когда он мал совсем? Он же любимцем у матери своей был, и старшие брат с сестрой его берегли. Жалко парня. Да и какому мастеру его отдать? Как понять, под какое дело руки мальчишки заточены? Оно ж ведь, когда не по душе, худо получается. Не станет прилежным – бит будет.
- Ты чего там, Глебушка? – ласково спросила Матрёна, заметив, что мальчик сидит в углу и разглядывает её рукоделье.
- Нитку в иголку сую.
- Зачем, милый мой?
- Мамка всегда просила, сама не могла. А я раз – и всё.
- Надо же, какой ты. А я своего Мишку прошу, он говорит, что это бабье дело с нитками и иголками возиться.
- Ничего не бабье! Меня матушка и заплатки шить учила. Я когда штаны порвал, не бранила она меня вовсе. А усадила и сказала дыру латать.
- Залатал?
- А как же? Матушка смеялась, говорила, что криво. Зато накрепко пришил.
- Ну и что с того, что криво? Важно, что без дыр.
Поглядела Матрёна на Глеба и задумалась. А что, если…
***
Когда соседка взяла парня за руку и куда-то повела, ему даже интересно стало. Но когда приблизились они к дому портного Акима, и в душе похолодело у мальчонки.
- Тётушка Матрёна, там Бурый, боязно мне.
- А чего бояться, он же привязан?
- Так цепь тонкая, порвётся же!
- Не порвётся. А бояться не нужно. Ежели жить тебе у Акима придётся, уж приспособишься как-нибудь к Бурому.
В страхе Глебка распахнул глаза. Это ж как – жить у Акима? Остановился он, как вкопанный, сказал, что ни шагу не сделает. Но Матрёна строго поглядела на мальчика.
- Ты мне тут не перечь! Я с добротой к тебе, но на шею к себе сажать не собираюсь. Своих сорванцов хватает. Пойдёшь к Акиму в услужение, ежели согласится.
Портной с удивлением переводил взгляд с Матрёны на мальчика. Он ни с кем в деревне дружбу особо не водил, гости у него редко бывали. Разве что за готовым платьем кто зайдёт или занесёт плату за шитьё. А учеников у Акима никогда не было.
- Не нужен мне подмастерье, - покачал он головой, - да и мал слишком. Какой с него прок?
- Ты не гляди, что мал, - возразила Матрёна, - нитку в иголку сунет, заплатку, коли понадобится, поставит.
- Я ж за работу плату беру. Как мне шитьё отдавать, над которым косорукое чадо корпело? Нет, Матрёна, уводи мальчонку. Не нужен он мне.
- Да как не нужен? Смотри, как двор зарос? Поручи парнишке траву полоть. А вишня, вон, гляди, гниёт. Пусть собирает. А ты ему за то кусок хлеба и ночлег. Считай, сыном тебе будет, за которым пелёнки не надо менять.
- Сыном, говоришь?
Задумался Аким. Когда-то давно он был женат и овдовел, не успев обзавестись детьми. Особо не грустил по этому поводу, и о том, чтобы новую жену искать, не думал. Жил он замкнуто, ни с кем из соседей дружбу водить не хотел. А вот к своему делу душой очень даже тяготел – оно заменяло ему и детей, и жену. К тому ж грех водился за портным – выпивал он.
Сам на выпивку никогда не тратился - жалко ему на то денег было. А вот ежели кто в благодарность самогону бутыль поставит или браги нальёт, не отказывался. И тогда закрывался он в своём доме, даже во двор нос не показывал. В такие дни Бурый оставался без еды и питья, совершенно дичал и ещё злее рычал на любого, кто проходил мимо.
Двор у Акима и правда запущенным гляделся. Так почему б не оставить у себя мальчонку для домашних дел? Кивнул он Матрёне, сказал, что забирает Глеба. А та, хоть и с ноющей душой, но вздохнула с облегчением, да пошла скорее прочь.
Глава 2/3