Тут Эйдельман лежит сырая,
Историк с мёртвою душой.
Она копала, но не зная —
Где факт, где фейк, где бред чужой.
Кто правду ищет — шлёт запрос,
Ждёт год, молчит, пока власть тужит,
И лишь на кучу «нет» в ответ
Кладёт свой вывод: «Знать, скрывают!»
Пусть ошибается — но честно,
Сам факт отказа говорит.
А эта — в лужу села с маху:
Картинку приняла за плаху,
Не слала писем, не ждала,
Комендантуры не нашла,
Всю нацию убийцей обозвала,
И тем себя в ничто вписала.
За это мы её не «защищаем»,
Не плачем, песен не поём.
Сама себе могилу роет,
Кто правду меряет чутьём.
За заблужденья бы простили,
Задай она всё как вопрос:
«А что ж они не хоронили?
А кто тела туда занёс?
А был ли приказ коменданта?
А чья вина на той войне?»
Но нет, ей истина — как мантра,
В вопросе — слабость, стыд вдвойне.
Она не спрашивать явилась —
Вещать, клеймить и пригвождать.
И карта фактов не сложилась,
А лозунг вылез — благодать.
Народ убийцей заклеймила,
Не слала писем никому,
Чем всё прощенье обнулила
И вырыла себе тюрьму.
Вопрос — историка лопата,
Ответ — властительный отказ.
Из кучи «нет» и скуповатых
Бумажек шьётся правды сказ.
А кто не роет, не пылится,
Кто видит кадр — и в нём ответ,
Тот не историк, а певица
Чужих пропагандистских бед.
Так спой, Тамара, песню вечно
В краю, где нет архивных стен.
Простили б глупую, конечно,
Будь в ней сомненье, а не плен.
Один момент: а при кон он "заслуженный учитель" стала, не помнит никто, не?