Нам, старикам, наверное, легче ответить на вопрос: "ЧТО ВСПОМИНАЕТСЯ В АДУ?" Юность искрометная, вот что! И, отмечая полувековой свой юбилей со дня совершеннолетия, решил поделиться страничками из дневника себя-студента журфака МГУ. Не в назидание, не в укор, а для-ради интереса и утешения, практически без редактуры. И потом, интересно же, когда личные записи в силу давности лет обретают свойства документа эпохи. (Подобный опыт см. на канале под названием "Моё советское детство"). Фамилии оставляю подлинные, ибо большинства уже нет на этом свете или же настолько погрязли во взрослости, что им на юность наплевать.
ALMA PATER
Рассказали про Новый год в общежитии (на Мичуринском - Ред.). Сивокозов выходил в трусах строить всех танцующих. В пятнадцать минут 1976-го нес на руках через весь коридор толстенную бабищу с синими, в блестках, ногтями. Я ж ушел к родителям от компании сразу после двенадцати. Даже бой курантов не расслышал из-за глупого гама.
Прошел 1975-й, год великой эволюции. Этап 17-18 равносилен утробному развитию.
Еще год назад, путаясь в соплях, писал контрольные для заочных курсов недоступного экономического факультета. А через 8 месяцев стал студентом еще более недоступного – журналистики. Благодаря и везению, и многим случайностям. Казавшиеся серьезными школьные заботы сменились новыми, которые тоже кажутся сегодня очень серьезными.
Чего не хватает – всепонимающего, отзывчивого, веселого, светлого, милого ангела. Очень не хватает…
Первая сессия.
Возвращаюсь из Кубинки пешочком по морозцу. Поехал в общежитие было готовиться. Узнал, что 8 двоек из 16. Напуган. Повернул домой.
Разворочено 20 метров снежного покрова. Чуть не поцеловал Сохань: лежали минуты две в снегу, решали судьбу. Всякая мелочь может решить судьбу!
На экзамене по журналистике задали два вопроса: почему идейность не может быть принципом, и почему марксизм-ленинизм – идеология именно рабочего класса. Что я мог ответить, что получил пятерку? Ужас. Кажется, могу убедительно отвечать на полярные вопросы, взаимоисключающие. Так, вероятно, отучают от здравого смысла и научают мозговой эквилибристике.
А в подъездах – многочасовые беседы с друзьями на сексуальные, политические и философские темы. Тенч – левый оптимист, Чунай – анархо-гедонист ("зачем пыжиться зря? – все решено без нас").
Литературоведение зубрили у К. Арабская гудящая труба помогала расслабиться. В 3 ночи начали учить стихи. И выучили немало! Из-за Белинского, который оказался еще более прав, чем я озвучил, получил четверку.
…Дома – груды античных текстов (Фоменко еще не взялся за дело - прим. 2026 года). В общежитии – "Элеонор Ригби" на всю катушку. В 3 пришли Луканин с Горбуновым и пошли «стрелять» картошку. У нас – только миска соленой капусты. А весело на редкость. Сивокозов: «Гефест – ковал!..» (козырное выражение преподавательницы антички странной Елизаветы Кучборской - Ред.).
Скачут, спотыкаются. Выворачиваются, выкручиваются, виляют, но… пересдают и выклянчивают. Кучборская. Кто не хочет подстраиваться под прихоти заносчивой старушенции и преображаться ради одного балла, - даже зная все, получит четыре.
Калинин. Марина повзрослела, а я остался прежним пацаном. И рад.
«Моря великого шум слышу с волненьем в душе…» – Гурзуф запланировали.
После долгой толкучки у касс едем в Сумы (родина автора - Ред.). Бабушка слаба и везти ее очень не хочется в этот холод и грязь. Колол лед, носил воду и дрова. У Лаврушек (семья друзей детства - Ред.) живет некая Галя 15 лет. В голове легкий ветерок, иногда штормит. Еле сдержался. Сделал вид, что сплю. Сделал альбом фотографий с прибамбасами: финальный документ детства.
1 февраля. Зал ожидания на Филях. Пишу дневник. Входит Кудрявцев (друг юности - Ред.) – "наносить сокрушительный визит". Кудя (болонка - Ред.) получила своё имя. Минус 35, но очень весело. Торчим по подъездам, как молодежь. Пишу слова на английском. Рыбе переписываю печатными буквами русскую транскрипцию. Олимпиада в Инсбруке.
Вечер встреч. Пили в родном классе из конусов, призм и полусфер. В темноте выли с Чунаем (прозвище друга детства - Ред.) «Битву с дураками». Невольно вспоминалось, как слишком больно били – веселье не удалось.
Двадцать с лишним человек в лесу. Костер, хвоя, гитара. Коньки с Кудрявцевым. Он падает, но положение обязывает – встает и снова падает. Сомлел от наших принцесс.
Первая лекция Западова, который от избытка энергии раскачивает кафедру. Подписание рапорта комсомола 25-му съезду. Выступал Мишурис, старый чекист. Во кадры! Бюст Ленина в пыли.
Раскопали три гроба: Боткина, Вяземского и Гоголя. Первый при соприкосновении с воздухом превратился в скелет. У второго в петлице сохранилась роза. Гоголь лежал лицом вниз, весь скорчившись, со страданием на лице. Три папки с медицинскими заключениями хранятся в Ленинской. Вознесенский в №1 «Нового мира» напечатал «Похороны Гоголя Николая Васильевича»:
Вы живого несли по стране!
Гоголь был в летаргическом сне.
Гоголь думал в гробу на спине:
«Как доносится дождь через крышу,
но ко мне не проникнет, шумя, —
отпеванье неясное слышу,
понимаю, что это меня...
Гера (Г.В.Кузнецов - Ред.) ведет телевидение, спокойный, ироничный, всезнающий. Записывались.
Говорил о деревне, Лешка – о Каире. На днях Египет разорвал с нами Договор, по поводу чего т. Кудрявцев спел не единожды (не в камеру, конечно): «Слава, слава политике Каира! Слава, слава разрыву отношений!» Я мямлил и заикался. Гера сказал, что через год будем смеяться над этими записями. Идеалы – Жуков и Зорин.
Собеседование на обмен комсомольских билетов.
«Лекторская группа» в Наре. Концерты на фермах и Домах культуры. Спим в совхозном ДК на полу, на «бархате». В клубе грязные, заныхаенные мужики. Мат, сивушный дух, дым. Биллиардный кий с обеих концов заткнут винными пробками. Шаров недостача, и те погрызанные. Под столом – огромная дыра в полу, набита окурками. Одна женщина и зав, и отв, и киномеханик. Зарплата в сумме 110 рублей. Она оформляет скудную наглядную агитацию, которая ни на кого не действует. Она же пишет регулярно отчеты о работе клуба. «Артисты» приезжают раз в два года. По субботам – танцы, на которых никто не раздевается - негде. До дома два километра, поэтому танцы оканчиваются раньше. Ей помогает сын-школьник. Никто из молодежи ей не помогает. Ужасающего убожества этого никто не сознает – привыкли. Девушки смеются, а вокруг мат и прокурено все. Нет сил смотреть.
На фермах – вонь и грязь. «Красная комната» похожа на тюремную камеру. Единственное отличие – два плаката на грязной стене. Положение хуже рабского. Всего в 70 км от Москвы.
Чем больше обкатывались речи, тем понятней они становились. Московские пижоны, мы к песне «За того парня» прилепили вступление из битлов. Ненавидя себя. Впервые ждал с затаенной радостью смеха, свиста, топота. Но все было спокойно. Провокация не удалась. Впечатление, что мы живем в разных странах.
Умылся снегом. Прибыла группа из первого меда (Первого Медицинского - Ред.). Вместе концертировали. Медик Дима, запинаясь, читал лекцию о вреде алкоголя.
Во время строк о Ленине заговорили в зале, что меня возмутило. Фотографировались в Петрищево, как положено.
Дома в ГДО «Огонёк» семьи Дьяковых. Горелкин (зав. ГДО - Ред.) плачет за кулисами. Светку (мл. сестра автора - Ред.) назвали ангелом. Мама нарасхват на танцах. Отец поставил пьесу…
24 февраля Дворец съездов был похож на муравейник. Брежнев говорил довольно бойко, а шептались – паралич языка.
Первая репетиция новвоиспечённого ВИА с Никулиным (Максим Никулин, ныне директор цирка на Цветном - Ред.) и компанией. Первая стипендия – 29, 5 рэ (червонец вычли за общежитие). Так много денег я не получал никогда.
14 марта пять часов высекали с Рыбой и Чунаем снежные глыбы для обелиска у озера: «10-му «Б» выпуска 1975 года». Обелиск мы отгрохали в грубой архаичной манере.
20 марта втащили пианино и я сел научиться играть. Через 8 часов играл - в одной тональности от Мирей Матье, но все, что знал.
В Плехановский пришла… Таня (первая страстная любовь - Ред.). Увидел, взгрустнулось, вспомнилось. Бесшумно ушла, бесшумно проводил. В утешение – прекрасная юристка в троллейбусе.
В восторге от «Декамерона»: сила гуманизма, крушащего архаизмы и реакционные представления. Киноклуб, - просматривать лучшие советские фильмы. Курсовая по русскому языку. Театр политической песни с Русланом Котенком (спец по печати ФРГ - Ред.), молчаливым умным Эдиком и Фимой Бернштейном (впоследствии поэт Ефим Бершин, пели его «От Пресни до Пресни - Красные песни» - Ред.).
Чуть не уехал на «Юморину» в Одессу.
За четыре часа лампа превратила ванну в баню – печатаем с Майдуровым (одноклассник - Ред.) лесные фотографии. Он в джинсовой куртке и спокойно считает до ста. Я снял даже майку и подумываю о штанах, а он спокойно считает до ста.
Весна настолько растворила, что любая мелочь приводит в восторг. Роение непрерывное. Народу поддобавилось. Лепим вареники. Новый импульс альбинизма (имеется в виду Альбина - Ред.). Бездумно шатаемся по улицам.
Все дни настроение какое-то выспавшееся. Пантагрюэлизм поглощает. Дышу голубовато-загадочным воздухом. Слышу волшебные переливы: это тончайший звон нежных ниточек-взглядов. Влюблен в трех девушек единовременно. В восторге от своих старых, сопливых еще, как и я, друзей. Заглотить как можно больше этого семнадцатилетнего мира, пока он …дцатилетний. Вихрь несет меня, буйный, освежающий, мощный. Ощущаю сгустки энергии в каждой клетке. Бахус, Пантагрюэль и Поль Маккартни – мои идолы сейчас…Тов. Кудрявцев сообщил, что настоящая весна действует, а он, следовательно, возымел воздействие, на него, тов. Кудрявцева. Вышеуказанное воздействие выражается перечисленными ниже чувствами, а именно: а) в неопределенности стремлений; б) в периодической влюбленности; в) в неурановешенности при ходьбе и даже стойбе. Чтобы подуспокоиться, слушаем Баха: от всемирного мельтешения к гармонии оргАна!
Уже несколко дней передо мной стоит прекрасная Фемида с юрфака. Ее лицо бесконечное количество раз отражается в моих извилинах. Взял два билета в кино. Помаялся, и бросился в омут – в №402! А её там нет. Обрадовался. От сознания, что решился, и оттого, что нет. Робею!
13 апреля все ледово-снежное уже растаяло. По-летнему одеты кажущиеся раздетыми после зимы люди. Все ожидает зелени. Обнажился мелкий мусор в пожухлой прошлогодней траве. И как же я возжелал созвучного сердца! Природа, в данном случае моя, действительно не терпит пустоты. Так давит снаружи и изнутри, так досадно на что-то, что разум помутился и слов нет описать это чувство. В общаге распахнуты окна. Сивокозов стонет от жары.
…Работали в фонд ВЛКСМ на разгрузочном комплексе. Впятером разгрузили вагон сосисок. Помогали на сухом молоке и говядине. Наелись вдоволь всего этого, да еще яиц. Насмотрелись на воровство, наслушались мата.
В МЭСИ распространяли анкеты к курсовой – бросал их, как листовки. Веселые, открытые, простые, в отличие от пронизанного снобизмом факультета. Из «своего» вуза, как из чужой тарелки, пришел к своим. Там то, что нужно мне, здесь – те, кто нужен мне.
В высотке перед нами выступал старый-престарый изобретатель термовокса – правая рука регулирует высоту, левая – силу звука. На этом приборе играл Ленин.
На Пасху сошлись в лесу. Шли, переступая через ноги поддатых москвичей, испытывая крестьянскую злость. Игра в карты: количество очков равно количеству секунд, в течение которых можешь тянуть через соломенку вино, стоящее в прошлогоднем снегу.
Взял у Никулина битловскую тетрадь. Млею.
Принес анкету и тюльпан под курткой в комнату №402. Комната сияла, а язык присох к нёбу. Потом фея благодарила за тюльпан, а я путался в занавесках, как щенок, ища выход. Луканин не удивился: для общаги буйные проявления чувств – не редкость.
Объявление в столовой: «Внимание! Активизировалось движение контролеров. Будьте бдительны! Группа пострадавших». И две штрафные квитанции.
В деканате меда проорал «Я не люблю…»
Воинствующий диссидент Кандалов (сокурсник - Ред.) съездил в Ленинград, где «изучил марксизм, перечитал декабристов, вызубрил два киносценария и теперь желает идти в народ». Подарил мне том БВЛ «Средневековая поэзия», на котором я скоро свихнусь. Сосредоточенный, умчался за очередной юбкой. В санаторий. Шел пешком в чёрном костюме под палящим солнцем 18 км.
Ночью вытащили мужика из-под сдвинувшейся плиты бетонного забора. Как в капкан попал.
30 апреля были на Красной площади – хоронили Гречко.
А я думал о том, как хорошо было бы слепить из Махорки и Федосеевой одну…
ТПП ("Театр политической песни" - Ред.) съедают трения. Создали Совет, куда вошли почти все, кроме меня.
Провожали в армию Леку. В полумраке полулежали и пели родные морды. Прочитал «Беседы при ясной луне» Шукшина. Дрыгался от удовольствия.
Чуная откинули с географического из-за зрения. 7 мая Брежневу присвоено очередное воинское звание маршал Советского Союза и бюст на родине Героя. Митинги по этому поводу.
Ликуем в лесу. Тенчика (Алик Тинчурин, друг-однокласссник - Ред.) не отпускали родители. Он выпрыгнул в окно с балкона и пришел. Сидел на лестнице и плакал от непонятных чувств. Стукнулся все-таки. Смотрели на лежащего под рентгеном Тенчика: «Как космонавт – весь в аппаратуре», - брякнул Чунай с нежностью.
Слух, что Полянский застрелился.
Пока болел, «обокуждавился», - выучил песен тридцать. Встретились со старым журналистом Гречухиным. Он ужинал сушеной рыбой, завернутой в целлофан, и запивал ее испанским вином. Аллегория профессии: бессистемность и неустроенность. Я был очень внимателен и мобилизован, - не настороженно, а впитывающе. Первый урок грубого антисемитизма. Фотографии времен рейха. К месту и ни к месту цитируем Штирлица. Прибалтика, Опричнина, работа его в «За рубежом» – поток сознания, но захватывающий. «Мельник еврей, обманщик и сват… Прокопович, Шапиро, Шекспир, Хемницер – ничего себе литература!» Он был бы очень милым человеком, если б не был таким недобрым. Но с нами он отдыхает, слушая самого себя.
Турслет ВИЛСа на Рузе («Всесоюзный научно-исследовательский институт технологии лёгких и специальных сплавов» - Ред.). Собирались минут двадцать. Огромнейший костер – предтеча каэспэшных. Жар метров за тридцать. Рытов: знает много, но часто брешет. Его знает весь завод. «карабины» и байдарки. Ночью хотели сделать на реке волну с помощью глоток. Утром млели на сложенных палатках. Качающиеся бревна…
Дома записка: «Уехали в Ровно на похороны тети Люси». Она перед смертью беспокоилась о партвзносах. Три операции, незаживающие раны. Мать на смертном одре отрекается от сына, которому отдала полжизни. Он – сплошная мышца, и все. Ее хоронили тысячи людей.
Нора Наумовна Прохорова, "англичанка": «Вы не получили бы двоек». И это за три дня до экзамена.
Махорка выдала номер: выступление на комсомольском собрании, шествие к декану по собственной инициативе – ходатайствовать об отчислении нашего Тенчика! Чванная барская поза. «Хмурое утро» ходячее. Позже она просто захлопывала дверь перед тремя делегациями добродушных телят, не одарив нас словом. Какая скотина! Оказывается, еще в 7 классе девчонки называли ее «Собачниковой». Тенчика выгнали. У него дома – содом. Мельтешение, пьянка. А в темной комнате лежит спит Тенчик, сложив руки на животе, как покойник.
1 июня День защиты детей и – английский. Боганова. Человек-автомат. Франкенштейн. Судорожно сцепил руки, потом еле пальцы разжал. Дорогого стоила эта непринужденность.
Угроза вылета рассеялась. Даже спецшкольники получили суровые богановские «кабаны» ("двойки" - Ред.).
Перед экзаменом по истории партии приснился сон. Идем мы вдвоем в солнечный день по ж/д полотну с Лениным. Хорошо так, спокойно. Он идет, качаясь, по рельсу, и рассказывает историю партии. Я поддерживаю его за руку и блаженно слушаю: «Было, батенька, времечко. Трудно было, но интересно. Жизнь буглила. Спогы сутками, гасколы постоянные… Сейчас, конечно, дгугое вгемя… А вы, батенька, должны делать постоянное дело публициста – писать истогию совгеменности!»
18-летие. Дождь, но мы идем. Навес на опушке. Метали топорики. Перед нами – поляна с сочной травой, дальше – лес в рамке из берез, озеро. Стереоскопическая сказочная картина. На переднем плане лежат и поют в плащ-накидках Чунай с Прунтом. Кружится Кудя. Рыба насаживает мясо на шампуры. Ведро с компотом. Окопчик завален бутылками и соком. Грянул дождь и все забились под тент. Лазали на крышу любоваться нашим уютным городком. Дождь будет лить две недели. Земля пропитается на полтора метра. А у французов – жара, трава загорается от искр тормозящего поезда. Бедняги!..
«Аристотелева силлогистика с точки зрения современной модальной логики»… До боли обидно: можно было не учить этой абракадабры по теории журналистики, и сдать. ТПП зовут в ГДР на фестиваль. Все отношения обострились. Поедут, ясно, лучшие.
«Сид» и «Божественная комедия» у Ванниковой. Данте, ваганты и пантагрюэлизм искренне воспринят молодым организмом. Саги не сумел оценить по достоинству.
Татьяна, классная, заболела. 30-летняя, маленькая, осунулась, под глазами – морщинки. Ночью в палате две смерти. Она перепугана. Ничего не хотелось помнить плохого. Она ведь ради нас здоровьем жертвовала. В класс вложила всю душу.
Практика на заводе «Динамо», в многотиражке «Кировец». Первое задание – дать расширенную подпись под фотографией ударника Никифорова. Ощущаем себя дармоедами. Дергали рабочих, щелкоперишки. Второе задание – о работе ПТУ№13 по интернациональному вопросу. Дружат вроде с ГДР, Индией, Кубой. Но воспитатель ничего этого не знает. Директор тупо поглядел, и вспомнил, что кто-то лет пять назад послал безответное письмо в ГДР. Исчезнувшее письмо и породило роскошные интеррассказы редактора. У подъезда на Сивцевом нацарапал первые заметки, сыграв в домино с ударником Никифоровым.
Практика в Балашихинской газете «Знамя коммунизма», в отделе строительства. Бега по лесам, жара. Ген. Редактор – Киксман. Неполученные гонорары. Пыльное время!
На заочное отделение поступил 94-летний дед. Все суетятся.
ПРИБАЛТИКА
Бесформенные глыбы облаков навалены на Русскую равнину… Едем в турне. В кармане по сто рублей. Только что Гречухин благословил нас с Лешкой и освятил крестовый поход на Запад.
Леша сразу раскрепостился. Громко шипел анти.идовские фразы, хватался за губную гармошку. В купе – мрачный физик-антисоветчик. Мы тоже антисоветчики, но не мрачные. Считает себя человеком высшего сорта, который может судить обо всем, потому что читает «ЛГ».
Белорусская рыжая почва. Тонкий, какой-то изысканно-хрупкий лес. Худенькие сосенки и колючая редкая трава. Минск. В глазах моих все уменьшилось, потускнело. Десять лет прошло. Взяли билеты на Вильнюс. Для начала нас оштрафовали за неправильный переход улицы. Сержант был строг и говорлив. Бродили по центру. Чистота и аккуратность домов и улиц поражает. На домах нет подтеков, не видно птичьего помета. Центр чист и светло-сер. Свислочь, конечно, слишком непрозрачна. Рука не опустится бросить бумажку. Нет ругани в магазинах. Ездили на 9-й километр.Строят очень красиво и разнообразно. В городке прежние «высотки» в тени новых домов. Тир, где мы с Вовкой промышляли, давно заброшен. Давно нет цементного заводика. Наш дуб, некогда полный сил, попиравший слой сочных желудей, бывший символом нашим и стержнем, засох. Дети швыряют в его изуродованный бок топорики.
Встретили Пушкина и Кижапкина (соученики по школе - Ред.) в палатках абитуриентов военного училища. В «учебном городе» – танки, ракеты, броневики. Леша порывается все это заснять. Много приятных мелочей, которые делают людей спокойнее, воспитывают чувство общей собственности, взаимной заботы.
…Проект здания правительства Белоруссии (29-34) – американский. Памятник Ленину немцы взорвали на глазах у жителей. В бывшем костеле (1912) – дом кино. Большая башня символизирует отца-миллионера, две меньших – его детей, умерших от чумы. Самое старое здание – костел 1611 года. В войну разрушено 83% зданий. Брата Дзержинского Казимира фашисты расстреляли вместе с женой. Бюст Жукова продается в ГУМе.
Дорога на Хатынь. Снова мелочи: щит «Устал? Отдохни». Над муравейниками – жерди. У деревень – радостные рисунки без оскоминных текстов. Кафе «Партизанский бор». Глыбы бетона, указывающие расстояние до Хатыни. Хатынь. Дымоходы как бы подрублены. Каждые 30 секунд – колокольный звон. Страшная упавшая крыша сарая, к которой ведет сужающаяся белая дорожка с черной каймой. Плиты бетона – под плотно пригнанные обгоревшие доски. 2,3 млн белорусов загинулов этой войне. Каждый четвертый. Кладбище сожженных деревень. Их 188. На каменном горизонтальном языке пламени – черная мраморная тумба с землей. «Непокоренный» – кузнец из Хатыни. Умер в 1973 году 87 лет. Кладбище концлагерей. В нишах – названия и цифры. Массивные решетки все обвязаны пучками пионерских галстуков. Названия уничтоженных, но возрожденных деревень в форе сетки крон молодых деревьев.
Огромная, страшной, угольной черноты плита. На ней три березы. На месте четвертой – вечный огонь: «Кожный чацвертый…» На выходе пели «Песняры».
Курган Славы. 35 метров. Четыре штыка означают четыре фрона, окаймлены кольцом с барельефом.
Волгоградская улица, 16. Сцена: Лиля меня узнала через 12 лет по повороту головы. У нее умер сын. Две дочки. Умилялись, удивлялись. Нашел свой детский сад – кубики те же, те же раскладушки, столики.
…Впали в вагон поутру. Ехали с теткой, которая восхищалась своим сыном, возжаждавшим «Волгу» в три года. Заслышали польскую речь. Вильнюс – старый и чужой. Чувствовали себя подчеркнуто-неприглашенными гостями. Певческое поле. Экскурсовод еле говорит по-русски.
Билеты в Ригу. Устроились у недоверчивых незнакомых литовцев на улице Горького благодаря нескольким фразам по-польски. Бабка-хозяйка диктует слова по-литовски: гатвя – улица, дорбалис – работа, берпялис – мальчик, паргайия – девушка, кяпури – шапка…
Башня Гедимина. Написали, хулиганя, на ней «Jude». Обобраны на полтинники цыганками. Молебен в костеле св. Анны. Мрачно и мерзковато. Костел великолепный, с органом, бронзовым распятием и удобными скамеечками. 33 конфигурации кирпича. Наполеон хотел забрать с собой. Молятся усердно, много молодежи. Милиции на улицах не видно. Обедали в «Локисе»: подвал, все в медвежьих шкурах, медвежья головы. Раньше тут жил охотник с красавицей-женой, открыл бар в подвале, и до сих пор – бар.
На вокзале милиция гоняла цыган. Толпа разделяла ненависть. «Спустите собачек» – сказал кто-то. «Я б с удовольствием». «Боится изгадить собак». Выбросил носовой платок после цыган.
На памятниках Ленину и Черняховскому нет цветов.
Дома узких улочек, примыкающих к крупным, не имеют окон вблизи этих улиц в целях обороны. Дома стоят торцами на улицу – по количеству окон, выходящих на улицу, устанавливалась цена участка под дом. Дома XVI века – их древность обнаружили после скола штукатурки века XIX.
Здание университета – бывшая иезуитская коллегия.
Блины жимайчо – картофельные с мясом, объеденье.
Тракай. Замок гамлетовский. Покои великого княя литовского: спальня с тайным выходом, приемная (концерты камерной музыки). Отопление: сжигали внизу три воза дров. Внизу – тюрьма с одним окошком на потолке. Поднимались на башню. Доспехи крестоносцев. Глубина частых озер – до 47 м. Тут жили караимы (осталось 200 человек) – взяты из Крыма в пятнадцатом веке для стражи. В коктейль-баре гостницы «Турист» наслаждаемся, хотя думаем об экономике.
В Ригу в общем вагоне, на жестких полках без постели – следствие мыслей об экономике. Мерзкий дождь. Небо темно-серое. Сразу пошли на «Цветочную улицу». Первое впечатление лучше, чем от Вильнюса. Все какое-то добротное, арийское. Стоим под музеем латышских стрелков. Квартирой не пахнет. Лешка приболел. Наблюдаем, как вода заполняет булыжную мостовую. Мелкие широкие потоки, сливаясь в лужи, напоминали нашествие китайцев с высоты птчьего полета.
Юрмала, Рижское взморье. Мириады мелких капель строго вертикально падают весь день. Сушились под лестницей в корпусе санатория. Щедрость старушки: предоставила нам дачу у самого моря. Наконец-то просохли у рефлектора. Экскурсия в холод и в дождь. «Три брата» – самые старые здания Риги.
Кладбище латышских стрелков. 300 лип – символ женского начала, 50 дубов – мужская сила. Символ трофеев – каменные мечи. У стен – кирпичные башенки – «живые» солдаты, охраняющие «мертвых». Надо всем возвышается Мать-Латвия. Единственный штатский – архитектор, строивший ансамбль. Первое в мире пространственно-монументальное кладбище. Кладбище Райниса. Промерзли насквозь.
Свеча при рефлекторе. Море с пивом и рыбкой на пне. 15 градусов, но не искупаться нельзя.
В Юрмале – «поезд страха» с бутафорскими ужасами в Луна-парке. Ходили по побережью на далекий свет ресторана. Построили могучий замок на песке.
Собор св. Петра (72 м), Домский собор (пушки, подаренные шведской королевой, меч рижского палача с отрубленной засохшей кистью). Коллекция зажигалок в музее Риги.
Сад скульптуры:
«Встреча» – с двух сторон, словно пенистые волны, схлестываются солдаты в развевающихся плащах.
«Простор» – могучий орел с огромными крыльями едва касается земли одним из них.
«В небе чужие» – сжавшись, мать прижимает ребенка. Лицо ее параллельно земле. Она с ужасом смотрит в небо.
«Золушка» – она примеряет туфельку. Момент, когда становится ясно, что туфелька впору. Гонцы принца всплескивают руками, радуясь за нее.
«Моника с зеркалом» – перпендикулярно лицу девушки отполированная медная пластинка.
«Ручеек» – мальчик с с угловато-наклоненной головой старательно писает.
«Новое рождается в боли» – изогнувшаяся колесом женщина на взбудораженной постели.
«Литейщик» – могучий торс спокойно стоит на огромном пне. Руки покоятся на двух меньших. Свисают мощные натруженные кисти.
«Семья» – кирпичная толстая колонна. Все стоят, прижавшись друг к другу. Сверху – растительный барельеф.
Купили за 5 рублей конфет для старушки. Она ж нас накормила, дала на дорогу поесть. А в конце сказала: «А за квартиру платить будете?» Так мы потеряли 5 рублей.
Автобус Рига-Таллин. 6 часов по солнечной Прибалтике, вдоль моря.
Таллин. Все для нас совершенно ново. Договорился с Горбуновым о квартире. В Таллине живет его отец-режиссер.
Ратуша с водостоками-драконами. Аптека, где еще 500 лет назад продавали концентрат лунного света от несчастной любви. Дом большой гильдии с дверью в погреба («сладкая дыра»). Здание «братства черноголовых». Единственным женатым членом его был Петр I. Неуклюжая православная церковь, не смотрится среди стройных чужих башен. Кик-ин-де-Кёк («загляни в кухню»). Во время Ливонской войны русская артиллерия сутки долбила башню и проделала дыру, в которую могла бы проехать повозка, запряженная волами. Но дыра эта оказалась слишком высоко. Ядра вмонтированы в башню.
Служба в Оливисте. Толстая Маргарита - музей мореходства: трость из хребта акулы, макеты кораблей в бутылках. Потускневшие бортовые доски с названиями старинных кораблей.
Ищем улицу Вялья. Виталий Иванович Горбунов встретил очень тепло. Наконец-то помылись. Морские звезды, кораллы, летучие рыбы, раковины. Три с лишним месяца В.И. был в плавании по южным морям. Он – документалист. Стена в значках. Монеты, медали, марки. Родственная душа. После средневекового приема в Вильнюсе мы блаженствуем.
Певческое поле, в отличие от вильнюсского, более обжитое. Раковина солиднее. По склону холма – скамейки. На берегу моря памятник «Русалке» – затонувшему русскому крейсеру. Погибло на нем 170 человек. Сделан в форме корабля, врубившегося в скалу. Кадриорг. Смачные средневековые гравюры. «Пляска смерти» 15-метровой длины.
Я в значках, словно в кольчуге. Ползали у подножия Длинного Германа. Рыба окрестил себя «казак-дерезак». В конвульсиях смеха заснули.
Домская церковь. Гербы с узорами, решетками, львами, знаменами, доспехами. Все утопает в роскошной деревянной резьбе. Музей музыкальных инструментов: вертикальный рояль 18 в.. клавикорды, скрипки всех мастей. Шарманки. Шкаф с медным валом, барабаном и тарелочками звучит, как оркестр. У другого внутри – танцующие пары. Зал народных инструментов – магнитофонные записи игры на палке (тереть о доску), на простом листе, просто на щеках.
У ратуши Рыба встретил ребят из Вентспилса. Запахло Майдуровым (упомянутый выше одноклассник - Ред.). Он – у киоска с сувенирами. Горка Харью – кафе. Мы уже освоились и сами стали экскурсоводами для него.
…Кажется, такой воздух только здесь: чистый, холодный, но бодрящий. Питер!
Скрипнули шейные позвонки: такая, с благородным лицом, загадочным взглядом, встретилась впервые. Тепло холодного камня.
Поужинать забыли. Вместо ужина встретили немца из Ганновера. Толстый, в красном свитере и с красной же физиономией. Говорили по-английски. Рыбу с ходу назвал братом и сказал, что если он выпьет пива столько, сколько сам Вакх из Германии, то назовет Рыбу сыном (у него сын такого же возраста). По-русски знает здравствуй, спасибо, пожалуйста, да и пиво. Пел вслух, мы ржали. Дал нам адрес, расцеловал и попрощался.
Деньги у меня вышли. Занял у Рыбы рубль. 12 часов ехали в общем, на досках. Кондукторша отняла у меня матрац: «Не положено».
ГУРЗУФ
Летим над кудрявой слепящей равниной. Она далеко под нами. А выше – нагромождения чистых клубов, между которыми носятся облачка из полупрозрачной пелены. Вдруг далекая равнина прерывается гигантской темно-голубой впадиной, из которой видны вершины неведомых гор из светлого тумана. Как могли старые мастера в земной слякоти, в полутемных мастерских вообразить себе эти цвета и воплотить эту божественную гамму собственных видений?
Нам сказали, что именно в этой части всеообщего мрака – Гурзуф. Втроем выпрыгиваем из автобуса. Дикий спуск в долину. Чунайские «знакомые» долго его не узнавали. Сегодня ночью ночевать придется на улице. Улеглись на пляже, на топчанах, под рокот моря. Милиционер появиляв 3 часа, и Чунаю пришлось бегать за паспортами.
Светает. У билетной кассы застыли мумиеобразные фигуры. Городок игрушечный, декоративный, тесный и уютный. За Черное море немного стыдно – все «под туриста», особенно после затаенного благородства Балтики.
Поселились в комнате без окон. Чеховская бухта. Гонялись за крабами в тесных ущельях. Казалось, эти ползучие тарелки начинают ругаться и хмуриться, грозно шевеля клешнями. Грелись на камнях, словно ящерицы. И обгорели в первый же день. Встретил Маркова (однокурсник - Ред.) с бабцой. Неловко поговорили, и разошлись.
Пели с кампанией где-то в горах, сидя прямо на асфальте. Подъемы домой – крутизна градусов 45. Икры становятся все мощнее. На кровати – Лешка, покрытый странным красным загаром. Дед дал денег. Лешка прилетел в Ялту, перепутав все. Искал ул. Партизанскую в нескольких селениях. Питался только квасом.
Чунай два года таскал бумажку с заветным адресом. Ищем «его счастье». Находим. Но удивительная девятиклассница превратилась в ходячую развязную палитру, у которой от косметики слипаются глаза. Чунай аккуратно бумажку разорвал. Я читаю поэтов Возрождения и трепещу от желания найти Ту, которая бы их выслушала.
«Коктейль-холл» – рассадник порока. Танцуют, балансируя на грани приличия. Пьют так много, что драк не видно: вся энергия уходит в глотательные движения. Изредка подъезжает желтая машина, слепит фарами отрешенные подобия хиппи, стыдливый советский вариант. Ходят люди в штатском (рядом – международный молодежный лагерь).
В 24.10 меня увели в отделение за пение на площади. За мною идет солидарная толпа. Кто-то вытащил гитару, «спас». В отделении сказали, что, пока гитару не вернут, я останусь здесь. Ее принес Лешка, и едва не нагрубил ментам. Документы принес Чунай. Опоздай он на пять минут, мне пришлось бы ночевать в милой компании с пыльным хиппи, пьяным гармонистом и юной проституткой. Штраф 10 рублей (осталось 20). Ребятки скинулись на компенсацию.
Аю-Даг. Видны следы корабликов на воде, игрушечные городки. Развалины старой крепости, поросшие мхом каменья. Спускались с грохотом и свистом по влажному от дождя камнепаду, предварительно сняв на память польский харцерский вымпел.
КАРТОШКА
2 сентября огромная толпа со всех факультетов, пересыпанная сумками и чемоданами, тронулась с Ленгор и растеклась по Подмосковью. В автобусе свежо и солнечно. Бригада международников.
Первые дни «загорали» – в сене, на брезенте, на мешках. Споры-разговоры.
Все незначительно до жгучей досады, до слез. Семенов: сантименты выпившего гусара… Все проходило как в тумане. Когда меня поразило?.. Как родилась любовь? На качелях ночью? В темной беседке? В автобусе? У костра под веселый треск? Этот праздник охватил меня и затмил собою все-все-все. Но была в нем какая-то обреченность. С самого начала. Я впервые встретил девушку, увидев которую, понял, что недостоин её. Правда, я и не представлял себе человека, достойного её. Ощущалась неосязаемая преграда, и жгла обида. Наверное, так страдает человек, явственно увидевший во сне умершего сына или отца.
И случилось ожидаемое. Я молчал и ждал развязки. Боялся, что, если приговор произнесет она, я не выдержу. В «палате» не спал я один. Вошел Р. (однокурсник - Ред.) с фонарем и сел ко мне на кровать. И начал говорить. Его скорбь была искренняя. До этого я не встречался с проявлением такого ясного и мужественного понимания своего положения.
- Я давно люблю её, но она выходит замуж. Они обручены. А я как умер…
У меня язык отнялся. Мозг набух от слез. Оделся и выбежал под шумящие березы лагеря. До утра не мог прийти в себя. ("Ты помнишь? Да… Берез тревожный гул… Казалось, кроны ихз изнемогали…") Были умные, но недобрые, прекрасные, но недалекие, милые, но серые, статные, но эгоистки. Все прошли мимо. Никто не тронул меня. Ждал в одиночестве и грусти. Дождался… Пришла неожиданно и слепяще. Близкая и недосягаемая. Властная и кроткая. Королева. Она ничего не знала и ни о чем не догадывалась, не ждала и не нуждалась, смотрела мимо. А я влюбился даже в этот взгляд.. мимо. Волновался, когда из-под конвейера КСП вытаскивал корзины с землей, особой землей, которой касалась её рука. А вчера поймал её взгляд, и был страшно обрадован этой неслыханной щедростью. Позавчера на линейке назвали рядом наши имена – мы работали рука к руке, и запыленные её черные волосы касались меня. Смогу ли я приглушить это мощное чувство? Сможет ли разум победить все существо? Может, я упиваюсь собственным страданием? Нет, мука – настоящая…
"Между мной и тобой опустилась глухая завеса…"
Этот грустный романс ребятки с некоторых пор стали петь с небывалой серьезностью. Не смели смотреть на нас, сидящих рядом и в то же время разделенных чем-то неодолимым.
Такого колотуна не было никогда, и, вероятно, не будет. Сушилка на рассвете. Влюбленная в меня девочка: смотрит не отрываясь, в глазах слезы. Меня толкают в бок тайком. А я не замечаю. Разомкнутая цепь…
У ТПП блестят глазки: собрались в ГДР. Нездоровый энтузиазм бьет через край. «На заграндокумент», - извиняющимся тоном, но с плохо скрываемым самодовольством говорю я в фотографии. Но все окончательно кажется игрой. Изношенный Витя, весь в морщинах, легко доказал мне, что вся суета с поездкой – мелкое интриганство и не стоит ломаного гроша. Язык присох к нёбу, но письмо для неё передал. Лечу в бездну и жду, что будет. В глубине души все решено и ясно.
Угар: пишу стихи, читаю урывками, занятия словно в тумане. О ней только и думаю. Все кажется игрой. Кажется, прожил за эти месяцы лет десять.
Вечер. У Луканина в дворницкой компания. Позвонил, не выдержал. Приехала. В сером спокойном платье. Молчит. Мучаюсь. Хотелось сдохнуть у ее ног, лишь бы ее взгляд был последним воспоминанием об этом мире. Провожал её, отрешенно шагая прямо по Манежной.
Бывает, иду не зная куда и зачем, лишь бы идти, лишь бы не задумываться с опсностью помешаться от горя. Скоро, скоро её свадьба.
Друзья… Хором читаем Киплинга, вагантов, Пастернака, свои. Цитируем Стругацких. В час заговорили на украинском. В два запели латышские песни, в три выпили бутылку «Каберне», а я все помню о письме. Гуляем по ночной Москве по первому снегу. Он сглаживает морщины на лице земли. Друзья мои любимые выручают. Болтаюсь в ледяной расселине, как Даль в «Земле Санникова».
Пришел ответ. Еду домой болеть, как подстреленный волк уходит подыхать. Послезавтра её свадьба с толстым и толстогубым, похожим на Бабеля, очкариком, «нареченным»...
И вот сегодня – её свадьба. На земле снежок. На дорогах – гололедица. На столе – книги. Тетради, чернила, будильник, обрывки бумаги. В голове – неразбериха, но ужасно горячая. Я болею, потому что у меня есть справка. Как это всё пережить? Пишу, боюсь остановиться. Мысли-палачи…
Стекай. Желчь моя, стекай по золотистому перу в эту тетрадь, черную обложкой, как черно одеяние исповедника. Испаряйтесь, мои невыплаканные слезы. Тебе всего-то 18. Сколько колдобин впереди, и сколько всяких сил понадобится, чтобы их перепрыгнуть. И куда же ты их деваешь? На что расходуешь? Она с сегодняшнего дня – законная жена. Чья-то. Перетрется как-нибудь… От нас-то прах невидимый останется, а уж тем более от всех этих страстей, которые и при жизни-то дальше одного тебя и не расходятся. Уцепись взглядом за не бесконечно удаленную точку времени, когда все успокоится, утрясется, и пойми, что родной организм – дороже всего; собственное тело – драгоценная база, фундамент, шанс, до бесконечности незаменимый и до умопомрачения важный придаток души. Еще немного, и тебя бы раздавило, сплюснуло, прижало, сбило, изогнуло, расквасило в бешеной скачке, именуемой цинично любовью…
Чуткий Чунай, не залезая в душу, позвал к «одной знакомой»:
Новое лицо в биографии. Лицо потешное, обрамленное редкостными черными косами. Глаза – хитрые, щеки – румяные, голос звонкий, нрав – веселый, - отрекомендовал он свою новую подругу. Вились около нее как мошки у фонарика. Провожая, она держала нас с Чунаем под руки, а мы ржали и летели в снег. Рассвет нового года был неопределенного цвета..