Перстень с зелёным камнем царапнул по дверному наличнику, и Вера услышала, как Маргарита Львовна процедила:
— Тут, я смотрю, дед твой ремонт лет тридцать не делал.
Гостья провела пальцем по косяку, посмотрела на палец, вытерла его о платок и убрала платок в сумочку — всё это не снимая с лица той вежливой улыбки, с какой санинспектор заходит в столовую.
— Проходите, Маргарита Львовна. Тапочки вот, выбирайте.
— Я в своих.
В своих так в своих. Туфли на каблуке оставляли на старом дубовом полу полукруглые вмятины, и Вера каждую видела, но молчала. Дед бы не молчал. Дед бы сказал: «Барыня, разуйся, не в трамвае». Но деда полтора года как не было, а был дом — его дом, в немецком квартале у Амалиенау, с лепниной под потолком и чугунной решёткой на лестнице, дом, который он оставил ей, единственной внучке, и ради которого она бросила Москву и переехала сюда.
Следом вошла Лиля. Золовка будущая — сестра Антона. Молодая, с телефоном в руке, которым она снимала всё подряд, будто риелтор перед продажей.
— Ой, а это что? — Лиля ткнула наманикюренным пальцем в буфет. — Это вот прям старьё какое-то. Антик?
— Это дедов буфет. Карельская берёза.
— Бабушкин сундук, короче. — Лиля хихикнула и навела камеру на люстру. — А посудомойка-то есть у вас? Или ручками?
— Ручками.
— Жесть. — Лиля сказала это с искренним сочувствием, как говорят о неизлечимо больном.
Антон стоял в дверях гостиной и переминался. Высокий, нескладный, с виноватой полуулыбкой, которую Вера когда-то приняла за мягкость. Он привёз их с вокзала, всю дорогу шутил, чтобы разрядить, а теперь молчал и смотрел то на мать, то на Веру, будто на теннисном матче.
— Антоша, — позвала Маргарита Львовна, не оборачиваясь. — Иди сюда, покажи, где у них кухня. Хочу посмотреть, в каких условиях ты собрался жить.
«У них». Не «у Веры». «У них».
Чай Вера накрыла в гостиной, на том самом столе, за которым дед резал ей яблоко дольками и читал вслух Гиляровского. Достала сервиз — не парадный, а тот, который любила: тонкий, с синей каёмочкой, ленинградский фарфор, дед его берёг.
Маргарита Львовна взяла чашку, посмотрела на просвет.
— ЛФЗ. Неплохо. — Поставила обратно. — Хоть что-то приличное.
Села. Расправила юбку. И Вера поняла: сейчас начнётся то, ради чего ехали. Чай, дом, тапочки — всё это была разведка. Атака разворачивалась сейчас.
— Вера. Можно я по-простому, без церемоний? Я женщина прямая.
— Конечно.
— Вы с Антоном решили пожениться. Я рада. — Маргарита Львовна не выглядела радой. — Антон — мальчик мой единственный, я его одна тянула, без отца, ты ж знаешь. Каждую копейку в него. Курсы, репетиторы, квартиру первую — всё я.
— Я знаю. Антон рассказывал.
— Так вот. — Перстни легли на скатерть веером. — Раз семья — значит, семья. А в семье всё общее. И дом этот, чтобы потом вопросов не было, надо переписать на Антона. На мужа. Так положено. Так у людей делается.
Лиля оторвалась от телефона и закивала, как болванчик.
В комнате стало очень тихо. Где-то на улице проехал трамвай — тот самый, старый, по Каштановой аллее, единственный в городе.
Вера отпила чаю. Поставила чашку ровно на блюдце, без звука.
— Нет.
— Что — нет? — Маргарита Львовна даже подалась вперёд.
— Дом переписывать я не буду.
***
— Вер, ну ты чего, — Антон наконец подал голос, и голос был не его, какой-то тонкий. — Мама же не со зла. Это ж формальность.
— Это не формальность, Антон.
— Девочка, — Маргарита Львовна заговорила медленно, как с непонятливой. — Ты, видимо, не поняла. Я не прошу. Я объясняю, как должно быть. Мужчина — глава. На мужчине дом. На мужчине семья. А то что это — жена с домом, муж без дома? Стыдоба.
— Маргарита Львовна. — Вера сложила руки на скатерти, спокойно. — Дом достался мне по наследству от деда. Полтора года назад. Я тогда ещё с Антоном знакома не была. Это добрачное имущество. По закону оно моё и при любом раскладе остаётся моим — хоть переписывай, хоть не переписывай. В общую собственность супругов наследство не входит.
— Какие законы, ты что мне законами тычешь! — Маргарита Львовна повысила голос на полтона. — Я тебе про человеческое говорю! Про доверие! Если любишь — что тебе бумажка? Перепиши и живи спокойно!
— А если переписать — что вам бумажка? Живите спокойно так.
Лиля присвистнула.
— Ого. А она с зубами.
— Лиля, помолчи. — Маргарита Львовна не отрывала взгляда от Веры. — Значит, не доверяешь моему сыну. Так и скажи. Не доверяешь.
— При чём тут доверие. Я работаю юристом, Маргарита Львовна. Семь лет в Москве, в недвижимости. Я каждую неделю видела, чем заканчивается «перепиши, если любишь». Женщины приходили ко мне без квартиры, без денег, с детьми на руках. Все когда-то любили и переписывали.
Вот теперь Маргарита Львовна растерялась. Она явно не знала, что Вера юрист. Антон, видно, не сказал. Или сказал «менеджер», чтобы маму не пугать. Перстни на скатерти сжались в кулак.
— Антон. — Голос матери стал ласковым и нехорошим. — Ты слышишь, как с твоей матерью разговаривают? Слышишь?
***
Антон встал. Прошёлся по комнате. Остановился у буфета, того самого, дедова, и зачем-то открыл и закрыл дверцу.
— Вер. Можно тебя на кухню?
На кухне он говорил шёпотом, быстро, и руки у него ходили ходуном.
— Ты что творишь? Это ж моя мать! Она специально из Гусева приехала, два часа на автобусе! Ради нас!
— Ради дома, Антон.
— Да какая разница! Ну перепиши ты этот дом, что тебе, жалко?! Мы поженимся, всё равно общее будет!
— Не будет. Я тебе только что объяснила. Наследство не делится.
— Тогда зачем тебе вообще замуж?! — выпалил он и сам осёкся.
Вера посмотрела на него. На эту виноватую полуулыбку, которая теперь смотрелась иначе. На то, как он стоял спиной к гостиной, лицом к ней, и всё равно был там, с матерью.
— Хороший вопрос, — сказала она тихо. — Зачем.
— Вер, не передёргивай. Я в том смысле, что… ну если мы семья, то что нам делить-то?
— Тогда давай так. — Вера прислонилась к косяку. — Дом мой. Свадьбу делаем. А квартиру твою, ту, что мама купила, — на меня перепишем. Раз в семье всё общее и делить нечего.
Антон отшатнулся, будто она его толкнула.
— Ты с ума сошла? Это мамина квартира! Она за неё горбатилась!
— А это мой дом. За который горбатился мой дед. Видишь, как интересно работает «общее».
Из гостиной донёсся голос Маргариты Львовны — она уже стояла в дверях кухни, услышала всё.
— Ах вот ты как заговорила. На мамину квартиру нацелилась. Я сразу поняла, что ты за птица. Москвичка. Приехала тут на дедовом наследстве сидеть и моего сына охомутать.
— Я не москвичка, Маргарита Львовна. Я отсюда. Я тут родилась, в этом доме. Это вы из Гусева.
***
— Антон. — Маргарита Львовна развернулась к сыну всем корпусом. — Выбирай. Прямо сейчас. Или эта — с домом своим и характером, которая мать твою ни в грош не ставит. Или я. Я тебя растила одна. Я тебе ничего не должна, а ты мне — всё.
— Мам, ну зачем ты так…
— Выбирай!
Лиля высунулась из-за материнской спины, телефон по-прежнему в руке, и Вера заметила: золовка всё это снимает. Весь скандал. На память. Или для подружек.
Антон молчал. Долго. Смотрел в пол, на дубовые половицы с вмятинами от маминых каблуков.
— Мам, поехали домой, — сказал он наконец. — Я тебя на автобус провожу.
И не посмотрел на Веру. Совсем. Прошёл мимо, снял с вешалки мамино пальто, подал. Лиля выключила камеру.
— Антон. — Вера сказала это ровно, не повышая голоса. — Ключи от моей машины оставь. Ты на ней приехал.
Он положил ключи на буфет. Карельская берёза. И вышли — все трое, гуськом, Маргарита Львовна впереди.
В дверях Лиля обернулась.
— А посудомойку всё-таки купите. Невестой-то всё равно станете кому-нибудь. — И добавила почти по-доброму: — Дом, кстати, классный. Жалко.
Дверь закрылась.
***
Через неделю Антон написал. Сначала «мама погорячилась». Потом «давай поговорим». Потом, когда не ответила, — «ты эгоистка, всё себе». А ещё через две недели позвонила сама Маргарита Львовна, голосом мягким, аж приторным:
— Верочка. Я тут подумала. Молодые ж не должны из-за нас, стариков, ссориться. Бог с ним, с домом. Не надо ничего переписывать. Живите как хотите.
— Маргарита Львовна, а что случилось-то?
Пауза. И тут выяснилось.
Антон, оказывается, влез в кредит. Триста с лишним тысяч. На кольцо, на ресторан для смотрин, на то, чтобы перед Верой не ударить лицом в грязь, — занял, не сказав. А когда всё рухнуло, платить нечем, и пришёл к матери. А мать-то квартиру его — ту самую, «мамину», которой попрекала Веру, — оказывается, ещё год назад тихонько переоформила на себя. Дарственную сын подмахнул не глядя. «Чтоб у сына голова не болела». «Чтоб никакая прохиндейка не оттяпала». И теперь Антон сидел с кредитом, без квартиры, у мамы под боком в Гусеве, и мама объясняла ему про доверие и про то, что в семье всё общее.
— Так что ты, Верочка, не серчай. Может, ещё сладится у вас?
Вера слушала и молчала. Потом сказала:
— Не сладится. Но вы, Маргарита Львовна, квартиру-то Антону верните. А то нехорошо. В семье ж всё общее.
И положила трубку.
***
Радости не было. Было пусто и немного мутно, как после долгого автобуса.
Она прошла по дому. По своему. Тронула холодный чугун лестничной решётки. На дубовом полу так и остались полукруглые вмятины от чужих каблуков — мелкие, аккуратные, не отскоблить.
Вера принесла из чулана дедов ящик с инструментом, нашла среди стамесок флакон с тёмной мастикой. Села на корточки прямо в платье, в котором принимала гостей, обмакнула тряпку и стала втирать мастику в каждую вмятину, пока дерево не потемнело и царапины не затянулись в общий старый цвет.
Одна вмятина не уходила. Самая глубокая, у буфета.
Вера потёрла ещё. Потом встала, взяла ключи Антона с полки карельской берёзы, вышла во двор и бросила их в почтовый ящик на калитке — пусть забирает, если приедет. Вернулась, заперла дверь изнутри на дедов засов и пошла дотирать пол.