— Хотите, я закажу нам один десерт на двоих? Здесь миндальное пирожное хорошее. Костя его обожает.
Женщина напротив сказала это легко, по-хозяйски, и тронула пальцем серьгу — каплю с маленьким бриллиантом. Марина поставила чашку на блюдце. В этих серьгах она сидела рядом с мужем в ювелирном на Ленинградской полгода назад, когда он выбирал «подарок партнёру по поставке, неудобно без презента».
— Меня зовут Алина, — добавила та и улыбнулась. — Но вы и так знаете. Раз пришли.
— Знаю, — сказала Марина.
Кафе на втором этаже торгового центра в Самаре, среда, два часа дня. Внизу гудел фудкорт. Алина ждала сцену. Это читалось по тому, как она заранее выпрямилась, как поправила волосы, как приготовила лицо — снисходительное, чуть жалеющее. Готовилась к слезам, к «верни мне мужа», к битью посуды. К роли победительницы.
Марина достала из сумки папку. Тонкую, серую, на кнопке.
— Ой, — Алина усмехнулась. — Это что, заявление в суд? Будете делить имущество? Так делить-то, миленькая, особо нечего. Фирма на Косте.
— Фирма на Косте, — повторила Марина.
— Вот именно. Гендиректор. — Алина откинулась на спинку. — Я в этом, знаете, разбираюсь. У меня экономическое. Так что вы папочку свою лучше уберите, чтоб не позориться.
Марина папку не убрала. Положила перед собой, ровно, кнопкой вверх. Но открывать пока не стала.
Алина восприняла это как слабость.
— Слушайте, ну давайте по-взрослому. — Она пододвинула свой капучино. — Вы же видите, что между нами всё серьёзно. Костя ко мне переехал. Мы квартиру обустраиваем. Он мне про вас, кстати, рассказывал.
— Что рассказывал?
— Ну что вы… — Алина подбирала слово помягче, чтоб подольше насладиться. — Что вы хорошая хозяйка. Но скучная. Что вы за его спиной сидели всю жизнь, на готовом. Он же бизнесмен, ему нужна женщина движения, а не курица-наседка. Без обид.
— Без обид, — сказала Марина.
«Хорошая хозяйка». Курица-наседка. Марина смотрела на бриллиантовую каплю в чужом ухе и считала про себя. Цветочная сеть — четыре точки по городу, плюс кондитерский цех на Гагарина. Она открыла первую палатку двенадцать лет назад на деньги от проданной маминой однушки в Тольятти, три двести. Костя тогда развозил товар на «газели» и был у неё, по сути, водителем. Потом — мужем. Потом она оформила фирму. На него. «Так удобнее, Мариш, ты будешь спокойно цветами заниматься, а я бумажки на себя возьму, что тебе с налоговой бодаться».
Удобнее.
— А серьги красивые, — сказала Марина ровно. — Костя выбирал?
Алина дотронулась до уха, и в глазах мелькнуло удовольствие.
— Подарил. На три месяца, как мы вместе. Сорок тысяч, между прочим. Он не жадный, не то что некоторые.
— Сорок две, — сказала Марина. — С учётом скидки по карте лояльности. Карта на меня оформлена.
Первая трещина прошла по гладкому лицу. Едва заметная.
— В смысле?
— В прямом. — Марина открыла папку. — Я не делить пришла, Алина. Делить нам с вами правда нечего. Я пришла показать.
Она вынула первый лист и положила поверх стола, развернув к Алине.
— Это выписка по счёту фирмы за апрель. Видите платёж? Договор аренды, улица Молодогвардейская, восемнадцать. Однокомнатная. Сорок тысяч в месяц. С пометкой в назначении — «аренда помещения под офис».
Алина скользнула взглядом.
— Ну офис. И что?
— Это ваша квартира, — сказала Марина. — Та, которую вы «обустраиваете». Платит за неё цех. Мой цех. Каждый месяц, с марта. Костя провёл её как офис, чтоб с фирмы списывать.
Алина молчала. Снисходительность ещё держалась на лице, но уже как маска, которую забыли снять.
— Вы говорите — на готовом сидела, — продолжила Марина тем же будничным тоном. — Готовое — вот оно. Я его делала. Двенадцать лет. В шесть утра разгружала фуры с розами, руки в земле по локоть, а он спал. Я наняла флористов, поставила цех, договорилась с поставщиками. Костя возил коробки.
— Врёте, — наконец сказала Алина. Но тихо.
— Второй лист. — Марина положила рядом. — Платёж за машину. «Тойота», белая, он на ней вас встречает. Лизинг, оформлен на фирму. Гасится с оборота цветов. Триста с лишним тысяч первый взнос — со счёта, на который капают деньги за букеты и торты.
Каждый лист она клала отдельно, не торопясь. Не швыряла — выкладывала, как раскладывают карты.
— А вот это интереснее. — Третий лист. — Серьги ваши. Покупка в ювелирном, оплата корпоративной картой фирмы. Проведено как «представительские расходы. Подарок партнёру». Партнёр по поставке — это, выходит, вы.
В кафе было шумно, но между ними стало очень тихо.
Алина смотрела на бумаги, и Марина видела, как у той медленно меняется лицо — не от стыда, нет. От арифметики. Алина считала. Та самая женщина с экономическим образованием складывала и понимала.
— Это всё… — начала она и осеклась.
— Это всё мои деньги, — сказала Марина. — Каждый рубль, на который Костя строит вам красивую жизнь, — заработан в цеху, где я в пять утра проверяю, дошла ли поставка пионов. Он не бизнесмен, Алина. Он подписант. Я поставила его гендиром, чтоб самой не возиться с документами. Это была моя ошибка. Не его заслуга.
Телефон Алины завибрировал на столе. Экран засветился: «Котик 🐾». Она дёрнулась к нему рефлекторно, потом замерла, не зная, брать ли при свидетеле.
— Берите, — сказала Марина. — Это он. У него в три перерыв, он всегда в три звонит. Привычка. Мне двенадцать лет звонил в три.
Алина не взяла. Телефон погудел и затих.
— Зачем вы пришли? — спросила она, и снисходительности в голосе уже не осталось — только сухая злость. — Хотите его вернуть? Думаете, я испугаюсь и отползу?
— Нет, — сказала Марина. — Возвращать мне нечего. Гендира я и так могу переоформить за один день. Машину — изъять, лизинг на фирме. Квартиру — перестать оплачивать с первого числа.
Она собрала листы обратно в папку. Один за другим. Кнопку защёлкнула.
— Я пришла, чтобы вы один раз увидели, в чьей жизни вы живёте, — сказала Марина. — Серьги, машина, квартира, кафе, где мы сидим, — всё это не Костино. Он вам показал витрину и сказал, что это его магазин. А я хозяйка магазина. Просто решила зайти и поздороваться.
Алина открыла рот. Закрыла. Рука сама потянулась к серьге — и опустилась.
— Допивайте кофе, — сказала Марина и встала. — За него, кстати, платит цех. Костя всегда тут расплачивается фирменной картой.
Она вышла, не оборачиваясь.
Дома вечером Костя ещё ничего не знал. Марина это поняла по тому, как буднично он спросил с порога — он приходил забрать остатки вещей, — где его зарядка.
— В коробке у двери, — сказала Марина. — Всё твоё там.
— Ты чего такая? — Он насторожился. Чуял неладное, но не понимал откуда. — Случилось что?
— Я сегодня кофе пила. В торговом центре. С Алиной.
Костя замер с зарядкой в руке.
— Ты… что? Зачем ты к ней полезла? — Голос у него подскочил. — Ты понимаешь, что ты могла там устроить?! Она мне теперь...
— Я ничего не устраивала. — Марина села на стул. — Я ей показала выписки. По фирме. Аренда, машина, серьги.
Костя побледнел.
— Ты не имела права! Это коммерческая…
— Это мой цех, Костя, — сказала она спокойно. — Я имею право на свою бухгалтерию. А вот ты имел интересную привычку рассказывать ей, какой ты добытчик. Двойная, знаешь, бухгалтерия выходит: ей — «всё моё, я бизнесмен», а по бумагам — всё фирмы, которая стоит на моих деньгах.
— Мариш. — Он сменил тон мгновенно, как переключают канал. Сел напротив, потянулся к её руке. — Ну Мариш, ну я же дурак, я запутался, это всё несерьёзно было…
— Несерьёзно, — повторила она и убрала руку. — На сорок две тысячи серёг.
— Я всё верну! Я с ней порву, хочешь? Прямо сейчас наберу!
— Не надо. — Марина встала, открыла дверь шире, чтоб ему было видно коробку. — Зарядку забери. И ключи от «Тойоты» оставь на тумбочке. Машина на фирме, ты в курсе.
— Какие ключи?! Я на чём ездить буду?!
— Не знаю, Костя. Раньше на «газели». Может, опять возьмут.
Он стоял посреди прихожей, переводя взгляд с неё на коробку, с коробки на тумбочку, и до него только сейчас, кажется, доходило то же, что днём дошло до Алины: что красивая жизнь, которую он показывал двум женщинам сразу, не была его. Что он всё это время был не хозяином, а вывеской.
Ключи он положил. Молча. И ушёл первым — раньше, чем она успела закрыть дверь.
Через две недели Марина узнала, чем кончилось, от Светы — флориста с точки на Гагарина, у которой сестра жила в том же доме на Молодогвардейской.
Квартиру Костя освободил сам — платить за неё стало нечем, цех с первого числа перевод прекратил. Алина, рассказывала сестра, съехала ещё раньше: собрала чемодан в тот же вечер и уехала к матери. Серьги, говорят, вернула в ювелирный — но там по корпоративной карте оформляли, наличными не отдали, завернули. Так и осталась ни с чем.
Костя пытался остаться гендиром «для солидности» — Марина переоформила фирму на себя за один визит к нотариусу. «Тойоту» сдала по лизингу обратно, расторгла по графику. Он теперь, по словам Светы, развозит товар по точкам. Не на «газели» — на своей старой, которую купил ещё до неё. Зато на своей.
Звонил он Марине дважды. Первый раз — кричал. Второй — просил «по-человечески, мы же столько лет». Она послушала про «столько лет», вспомнила шесть утра и руки в земле и положила трубку, не дослушав. Больше не звонил.
Света сказала на прощание:
— Мариночка, а серьги-то эти у нас в магазине теперь на витрине лежат, обратно выставили. Хотите, со скидкой по вашей же карте возьму?
— Не хочу, — сказала Марина. — Видеть их не могу.
Вечером она открыла папку, достала выписки и сложила их в новую — плотную, на молнии, с разделителями. Подписала маркером: «Фирма. Мои».