Александр Романович Лурия — фигура, без которой невозможно представить современную науку о мозге. Его имя стоит в одном ряду с классиками психологии XX века, но именно ему принадлежит особая роль: он не просто внес вклад в изучение мозговых механизмов психики, он создал новую научную дисциплину — нейропсихологию. Пройдя путь от увлечения психоанализом до фундаментальных открытий в области мозговой организации речи и памяти, Лурия сумел перекинуть мост между физиологией и психологией, между материальным субстратом и живым человеческим сознанием.
От культурно-исторической теории к изучению мозга.
Становление Лурии как ученого было стремительным. Еще в начале 1920-х годов, будучи молодым исследователем в Казани, он интересовался психоанализом и даже состоял в переписке с Зигмундом Фрейдом. Однако истинный поворот в его научном мировоззрении произошел после встречи с Львом Семеновичем Выготским в 1924 году. Этот союз стал судьбоносным.
Вместе с Выготским и Алексеем Николаевичем Леонтьевым Лурия вошел в легендарную «тройку», разрабатывавшую культурно-историческую теорию развития психики. Ключевая идея заключалась в том, что высшие психические функции человека (память, мышление, произвольное внимание) не являются врожденными «созревшими» свойствами нервной системы. Они формируются прижизненно, в процессе общения и усвоения культурного опыта, через использование знаков и речи как орудий управления поведением.
Этот теоретический фундамент стал для Лурии отправной точкой. Если психические функции формируются под влиянием социальной среды и знаковых систем, то закономерно вставал вопрос: а как же они связаны с работой мозга? Ведь мозг — это биологический орган, который обеспечивает возможность усвоения этих культурных кодов. Именно поиск ответа на этот вопрос привел Лурию к необходимости создания новой методологии исследования, которая бы не сводила психику ни к безличным физиологическим рефлексам, ни к оторванным от тела идеалистическим конструкциям.
Рождение новой науки.
Решающим этапом в кристаллизации нейропсихологии как самостоятельной науки стала Великая Отечественная война. В 1941 году Лурия возглавил нейрохирургический эвакогоспиталь в поселке Кисегач на Урале. Сюда поступали тысячи раненых с черепно-мозговыми травмами. Перед ученым стояла предельно конкретная и трагическая задача: диагностировать нарушение психических процессов, вызванное локальным поражением мозга, и найти способы реабилитации.
Именно здесь, в военных госпиталях, теоретические построения встретились с суровой реальностью. Лурия и его коллеги наблюдали сотни случаев, где осколок снаряда, повредивший конкретный участок коры, приводил к распаду сложнейших форм психической деятельности — речи, письма, счета, восприятия. Однако чисто физиологической констатации очага поражения было недостаточно. Нужно было понять структуру самого нарушения.
Лурия сформулировал принцип, который и стал краеугольным камнем нейропсихологии: симптом (выпадение функции) еще не говорит о локализации, необходимо анализировать синдром — сочетание нарушений и сохранных звеньев. Иными словами, одна и та же функция может пострадать при поражении совершенно разных участков мозга, но механизм ее распада будет разным.
Концепция трех функциональных блоков мозга.
Обобщив колоссальный клинический опыт, Лурия создал стройную теорию системной динамической локализации высших психических функций. Суть этой теории опровергала как примитивный «локализационизм» (представление, что за каждой функцией закреплен жесткий центр), так и «антилокализационизм» (мозг работает как единое недифференцированное целое).
Лурия доказал, что любая психическая функция — будь то запоминание слова или решение арифметической задачи — обеспечивается сложной функциональной системой, состоящей из многих звеньев. Мозговым субстратом этой системы является не один участок, а совместная работа целых зон. Ученый выделил три основных структурно-функциональных блока мозга, участие которых необходимо для осуществления любой осознанной деятельности:
1. Энергетический блок (ствол и глубинные отделы). Он обеспечивает тонус коры, бодрствование. Без него невозможна избирательная психическая активность.
2. Блок приема, переработки и хранения информации (задние отделы коры). Сюда входят зрительные, слуховые и тактильно-кинестетические зоны. Лурия выделил в них иерархию: первичные (проекционные) зоны, куда приходит сигнал; вторичные (гностические), где сигналы синтезируются в образы; и третичные (зоны перекрытия), где происходит интеграция информации из разных модальностей, обеспечивая переход к символическому, абстрактному мышлению.
3. Блок программирования, регуляции и контроля деятельности (лобные доли). Это самый поздно формирующийся в эволюции и онтогенезе аппарат мозга. Он отвечает за создание программ действий, контроль за их протеканием, сличение результата с исходным намерением. Поражение лобных долей, как показал Лурия, ведет к распаду личности и произвольной регуляции поведения при формальной сохранности интеллекта и памяти.
Инструмент анализа: метод синдромного анализа и «луриевские пробы».
Создавая теорию, Лурия одновременно разрабатывал и ее инструментальное воплощение. Он не принял слепо стандартизированные психометрические тесты, популярные на Западе. Его метод был качественным, а не чисто количественным. Знаменитая «луриевская батарея проб» строилась не на подсчете баллов, а на структурном анализе ошибок.
Если пациент не может запомнить ряд слов, нейропсихолог должен выяснить, в каком звене произошла поломка: нарушен ли сам процесс запечатления следа (височные отделы), повышена ли тормозимость следов побочными раздражителями (глубинные структуры), или же больной не может удержать задачу запоминания (лобные отделы). Для этого Лурия создавал сенсибилизированные условия: увеличивал объем материала, вводил помехи. Он наблюдал не за тем, «справился или не справился» пациент, а за тем, как именно он не справился. Этот метод нейропсихологической диагностики стал «золотым стандартом» и используется во всем мире.
Наука о языке и «романтическая психология».
Отдельное место в наследии Лурии занимает нейролингвистика, отцом-основателем которой его также по праву считают. Его работа «Травматическая афазия» (1947) и последующие исследования семантических структур языка, описанные в книге «Язык и сознание», стали классикой. Лурия показал, как лексические и грамматические коды языка укоренены в мозговой ткани, и как их распад при афазиях открывает путь к пониманию архитектоники речевого мышления.
Ближе к концу жизни Лурия написал книгу «Потерянный и возвращенный мир» — историю раненного в голову солдата Засецкого, который писал дневник о своей борьбе с последствиями травмы. Эту работу сам Лурия отнес к области «романтической науки». В противовес «классической» науке, дробящей человека на функции и цифры, «романтическая наука» пытается увидеть целостную личность, борющуюся за осмысленное существование в условиях распадающегося мозга. В этом проявилась глубинная гуманистическая установка ученого: высшая цель нейропсихологии — не констатация дефекта, а понимание страдающего человека и помощь ему.
Наследие, определившее будущее.
Александр Романович Лурия оставил после себя не только десятки книг, переведенных на множество языков, но и мощную научную школу. Он создал кафедру нейро- и патопсихологии в МГУ, воспитал плеяду блестящих учеников, которые развивали его идеи в области детской нейропсихологии, геронтологии и реабилитации.
Сегодня, в эпоху фМРТ и позитронно-эмиссионной томографии, учение Лурии о динамических системах не только не устарело, но и получило новое подтверждение. Современные методы визуализации мозга показывают, что сложные когнитивные задачи действительно активируют распределенные нейронные сети, взаимодействие которых меняется в процессе обучения — именно так, как это и предполагала модель трех функциональных блоков.
Лурия стоял у истоков нейропсихологии не просто как автор одного из направлений. Он создал саму логику этой дисциплины — методологию, способную увидеть за безжизненным органическим поражением сложный мир человеческой психики, распадающийся по культурным, социальным и системным законам. Его труды остаются образцом того, как строгая экспериментальная наука может и должна быть обращена к человеку во всей его сложности.