В тот год практика выпала дождливой. Мы, четверо студентов геофака — Паша, Лёха, Ирка и Денис, — вторую неделю месили раскисшие таёжные колеи под надзором молчаливого доцента Рябцева, который предпочитал камералку и вылез в поле исключительно ради выслуги. Когда надоевший всем циклон в третий раз обрушил небеса, Рябцев плюнул, оставил нас у карьера с теодолитом, а сам уехал на попутке в посёлок — сушить портянки и пить чай с багульником. Мы должны были снять ещё два профиля и возвращаться лагерем, но ливень превратил склоны в мыльную глину. Инструмент скользил, рейки валились, планшет намок и расползался. Часам к четырём дня небо из серого стало сизым, горизонт задышал тяжёлыми рваными тучами, и Лёха, наш главный оптимист, сказал:
— Всё, ребята, сейчас такое польёт — палатки смоет. Помните, на карте был значок кордона? Метров восемьсот на восток, по старой лесовозной.
Никакого кордона на карте не было, но спорить с Лёхой, когда у него в глазах загорался авантюрный огонёк, было бесполезно. Он уже куда-то шагал, оглядываясь на зарубки на стволах. Мы поплелись следом — мокрые, злые, навьюченные рюкзаками с образцами кварцита. Тайга в том месте была глухой, гнусной: высоченный черневой пихтач перемежался непролазным ольховником, а под ногами хлюпал жирный, пахнущий грибами мох. Но Лёха действительно вывел нас к тропе. Тропа была еле угадываема, заросла папоротником, однако по краям темнели старые, позеленевшие слеги, набитые когда-то через топь. Значит, кордон и правда был.
Изба выросла из ливня неожиданно. Стояла она на пригорке, окружённая тремя огромными кедрами, чьи кроны сплетались в сплошной мокрый шатёр. Вид у зимовья был нежилой, но крепкий: добротный сруб из почерневшей лиственницы, покатая крыша, крытая дранкой, маленькие оконца, забранные мутным, кое-где треснувшим стеклом. Сбоку привалился покосившийся сарайчик без двери. Главная дверь была прикрыта неплотно, на одном шарнире, и держалась на ржавой щеколде. Стоило тронуть — подалась со скрипом.
Внутри пахло запустением, но не затхлостью, а сухим старым деревом, печной золой, махоркой — запахом, который въедается в стены на десятилетия. Прямо по курсу, угадываемое в полумраке, темнело жерло буржуйки. Над ней на проволоке болталась законченная жестянка из-под тушёнки — видимо, использовалась как светильник. Вдоль стен тянулись широкие нары, сбитые из толстых плах, а посередине стоял грубо сколоченный стол, на котором мы, сбросив рюкзаки, тут же расстелили карту.
Денис, самый практичный из нас, сразу занялся печкой. Нашёл в углу вязанку сухих берёзовых чурок, лучину, даже коробок спичек, спрятанный в стеклянной банке с завинчивающейся крышкой — предусмотрительный хозяин. Ирка, отжав волосы, выкладывала на стол остатки сухого пайка. А я, оглядываясь, шарил взглядом по углам, пытаясь понять, когда здесь в последний раз были люди. На крюке висел старый ватник, прожжённый у подола. На гвозде — брезентовый капюшон. У изголовья нар стояла пустая консервная банка, набитая окурками. И тут, на краю стола, у самого окна, лежал он.
Фотоаппарат. «Зенит-Е». Я сразу узнал этот силуэт — чёрный, увесистый, с характерной ступенькой под головкой взвода и хромированной окантовкой объектива. Мой отец держал такой же на антресолях, и в детстве я любил щёлкать бесплодным затвором. Этот экземпляр выглядел на удивление живо. Кожа обшивки не облезла, металл — без ржавчины, даже стёклышко экспонометра над объективом «Гелиос-44» тускло поблёскивало. Он лежал в потёртом коричневом чехле, из которого наполовину выскользнул. Кто-то оставил его здесь, как оставляют в спешке важную, но внезапно ставшую ненужной вещь.
— Гляди-ка, раритет, — присвистнул Лёха, забираясь на нары и устраиваясь с ногами. — Работает?
Я поднял аппарат. Тяжёлый, холодный. Осторожно взвёл курок — механизм отозвался мягким, хорошо смазанным щелчком. Нажал на спуск — зажужжала выдержка. Секунда, примерно. Значит, шторки живые. Я глянул в окошко счётчика кадров: цифра «28» глядела на меня сквозь мутный пластик.
Продолжение здесь https://dzen.ru/a/ajUNWEjrcUrV5Y2v