Здравствуйте, мои дорогие, мои золотые подписчики! Снова с вами ваша любимая Клавдия Петровна, которая, кажется, за сорок лет работы в деревенском медпункте перевидала столько всякого, что её смело можно в цирк отдавать — артистом в клоунской труппе. И сегодня я вам расскажу историю, которая выбивается из всех моих рассказов. Она даже не медицинская, она — мистическая, если хотите. Или просто курьёзная. Но она настолько невероятная, что если бы я сама не была её участницей, я бы ни за что не поверила. А так — извольте, слушайте, потому что это чистая правда, от первого до последнего слова.
Начну я издалека, чтобы вы поняли, что это был за человек. Дед Павел, или, как мы его все звали между собой, Павел Иванович, жил у нас в Захаровке с незапамятных времён. Когда я сюда приехала сорок лет назад, он уже был стариком. Ну, как стариком — ему тогда, наверное, лет шестьдесят было, но выглядел он бодренько, как молодой огурец. Ходил всегда с палочкой, но эта палочка была больше для красоты, потому что он прихрамывал слегка на правую ногу — ещё с войны ранение сказалось. Сам он был маленького росточка, щупленький, но с такой огромной рыжей бородищей, что она закрывала ему полгруди. Глаза у него были светлые, голубые, всегда с хитринкой, и он любил повторять: "Клавдия Петровна, я, может, и старый, но я хитрый, как лиса, и вертлявый, как веретено".
И жил дед Павел долго. Очень долго. Я уже сбилась со счёту, но, если верить его паспорту, который он мне как-то показывал, ему на момент его кончины (а она произошла лет пять назад) стукнуло ровно девяносто четыре года. Представляете? Девяносто четыре! При этом он сам себя обслуживал, топил печку, ходил в магазин (правда, уже не каждый день, а через день), и даже умудрялся чинить свой старый забор, который всё норовил развалиться. Правда, чинил он его так же, как и строил — криво, но зато с душой. В общем, был он нашим долгожителем, нашей местной достопримечательностью. Все мы привыкли, что он есть. Как сосна та, что растёт у сельсовета. Вроде и старая, и кое-где сухая, но стоит, не падает. И мы думали, что он будет жить вечно, потому что смерть, казалось, просто боялась к нему подходить.
Но, как говорят, от сумы и от тюрьмы не зарекайся, а уж от смерти и подавно. И вот однажды, в начале весны, когда снег уже начал подтаивать и с крыш капало, я иду утром к себе в медпункт. Вижу — народ собрался у дома деда Павла. Толпа, шёпот, кто-то крестится. Я подхожу, спрашиваю:
— Что случилось, люди добрые?
А мне в ответ баба Нюра (ну, куда ж без неё) подаёт голос из толпы:
— Да вот, Клавдия Петровна, дед Павел, видать, концы отдал. Заглянула я к нему утром с молоком, а он лежит на кровати, глаза закрыты, руки сложены, и не дышит. Чайник на плите остыл, значит, с вечера ещё не вставал.
Я, как врач, конечно, тут же насторожилась. Пошла в дом. И точно: лежит дед Павел, как его и описывала Нюра. Борода седая до самой груди, глаза закрыты, лицо спокойное, даже какое-то благостное. Я проверила пульс, послушала дыхание — ничего. Ноль. Тишина. Даже сердце не бьётся. Всё как положено. Я вздохнула, прикрыла ему лицо простынёй и вышла к людям:
— Ну что ж, товарищи, помер наш дед Павел. Царствие ему небесное. Надо готовиться к похоронам.
Ну, и началась у нас суета. Надо сказать, дед Павел у нас был человеком уважаемым, хоть и чудаковатым. Все его любили. Решили хоронить по-человечески — с оркестром, с поминками, как положено в нашей Захаровке. Я, конечно, как главный сельский врач, должна была сделать все формальности: констатировать смерть, выписать справку, подготовить тело к захоронению. Но за всеми этими хлопотами я не успела даже осмотреть его как следует. Взяла его паспорт, посмотрела дату рождения, повздыхала о скоротечности жизни и пошла оформлять документы в сельсовет. А тело, по обычаю, обмыли, одели в новый костюм (он у него, как оказалось, ещё с юбилея лежал), положили в гроб и поставили в доме, чтобы народ мог проститься.
И вот тут начинается самое интересное. Похороны были назначены на завтра, потому что нужно было выкопать могилу, заказать поминальный обед и дождаться родственников из города. А пока гроб стоял в доме, и народ ходил прощаться. И вот в первый же вечер после того, как я констатировала смерть, кто-то из соседок подходит ко мне и шёпотом говорит:
— Клавдия Петровна, а ты слышала, что говорят?
— Что говорят?
— Да вроде как дед Павел... стонет.
Я чуть чаем не подавилась.
— Как стонет? Ты что, с ума сошла? Я сама проверяла — он мёртвый. Без пульса, без дыхания, в гробу лежит. В гробу!
А она мне:
— Ну, я не знаю. Может, мне показалось. Но Наташка из дома напротив говорит, что слышала, будто из его дома ночью доносился какой-то скрип и стон.
Я отмахнулась, конечно. Всякие бабские россказни. У нас в деревне, если кто помер, всегда страшилки начинаются. То покойник из гроба встаёт, то глаза открывает, то стонет. Я как врач знаю: мёртвый человек стонать не может, потому что у него лёгкие не работают. Но, чтобы успокоить народ, я сказала:
— Ладно, зайду ещё раз, проверю. Но сразу говорю — ничего там нет. Это просто ветер в трубе гудит, или половицы скрипят.
Я пошла к дому деда Павла. Гроб стоял в большой комнате, рядом с печкой. Свет горел тусклый, лампа под абажуром. Вокруг тишина. Я подхожу к гробу, смотрю на деда. Лежит, как лежал. Борода аккуратно расчёсана, руки сложены, в руках иконка, которую ему соседки дали. Всё чинно, благородно.
Я, чтобы успокоить свою совесть и развеять слухи, наклонилась к нему поближе, приложила ухо к его груди. Думаю, послушаю, может, дыхание всё-таки есть, или сердце чуть слышно бьётся. Но нет — тишина. Никакого дыхания, никакого биения. Я выпрямилась, облегчённо вздохнула. И тут... О, Господи! Я сама не поняла, что произошло. Мне показалось, или я действительно услышала какой-то звук? Что-то похожее на всхлип. Или на стон. Я замерла, как мышь перед котом. Сердце ёкнуло, забилось где-то в горле. Я смотрю на деда Павла — он лежит с закрытыми глазами, не шевелится. Но я же слышала!
Я, как могла, взяла себя в руки. Ну, мало ли, скрипнула половица, потому что я наступила не туда. Или там за стеной мышь шуршит. У нас в старых домах, сами знаете, всякое бывает. Я решила, что это мои нервы. Всё-таки работа, стресс, похороны. Пошла домой, легла спать, но уснуть не могла. Всё ворочалась и думала: "А вдруг я ошиблась? Вдруг это не смерть была, а что-то другое?" Но потом рассудила: "Да нет, Клавдия, ты же врач с сорокалетним стажем, ты смерти навидалась, ошибиться ты не можешь".
На следующий день, перед самыми похоронами, всё село собралось в доме деда Павла, чтобы проститься. Народу набилось, как селёдок в бочке. Я стояла в углу, в сторонке, смотрела на лица людей. Все плакали, крестились, целовали иконку в руках покойного. И вдруг одна из соседок, та самая Наташка, говорит:
— А вы слышали? Я вчера слышала стон.
— Да полно тебе, Наталья, — шикнула на неё Нюра. — Не срамись перед людьми. Покойник лежит, как положено, чего ты выдумываешь?
И вот, в самый разгар прощания, когда все уже готовились выносить гроб, старший мужик, который нёс гроб, подходит ко мне и говорит:
— Клавдия Петровна, а чего это у деда Павла рука-то шевелится? Или мне показалось?
Я, честно говоря, уже была готова к чему угодно, потому что слухи разнеслись по всей деревне, и я сама уже начала сомневаться в своей профессиональной пригодности. Но тут я решила действовать кардинально. Я сказала:
— Так, народ, стоп! Не выносите пока гроб. Я сейчас ещё раз проверю.
Подхожу к гробу, смотрю на деда Павла. Он лежит, глаза закрыты. Но только я наклонилась, чтобы послушать его дыхание, как вдруг он... чихнул! Громко, чисто по-мужски, с таким звуком, будто он только что проснулся от долгого сна. Я, честно говоря, не знаю, кто больше испугался — он, что проснулся в гробу, или я, что услышала этот чих. Но потом он открыл глаза. Да, открыл! Посмотрел на меня, на всех этих людей, которые столпились вокруг, и сказал, хрипловатым, но вполне осмысленным голосом:
— Ой, бабоньки, а чего вы все тут? Я что, проспал что-то важное?
Тут такое началось! Народ закричал, кинулся кто к дверям, кто к образам. Баба Нюра упала в обморок, её в чувство приводили. Мужики, которые должны были выносить гроб, бросили носилки и выбежали на улицу. Я стояла, как вкопанная, с открытым ртом, и смотрела на это чудо. А дед Павел, как ни в чём не бывало, сел в гробу, потёр глаза, посмотрел на свой новый костюм, на иконку в руках, и спросил:
— А чегой-то я в костюме? И что за икона? Я не помню, чтобы я её брал.
Я, придя в себя, подхожу к нему, хватаю его за руку, щупаю пульс. Бьётся! Ровно, сильно, как у молодого. Дыхание — глубокое, нормальное. Я смотрю на него, а он на меня, и его глаза — ну, прямо как раньше, с той же хитринкой. Я говорю:
— Павел Иванович, ты чего это наделал? Ты же умер! Я сама тебя осматривала, пульса не было, дыхания не было!
А он мне в ответ, спокойно так:
— Ну, Клавдия Петровна, врачи тоже ошибаются. Я, наверное, просто спал. Глубоко так спал. А вы меня в гроб положили. Ну, спасибо, удружили. Я уж думал, вы меня живым закопаете.
Я чуть не упала в обморок, но сдержалась, потому что врач же. Надо профессиональную этику соблюдать. Я говорю:
— Так ты, значит, не помер? А чего же сердце не билось?
— А я, видишь ли, Клавдия Петровна, — говорит он, поправляя свою бороду, — я с молодости умею входить в такое состояние. Мой дед меня научил. Называется "зимняя спячка". Только это не зимняя, а весенняя. Я вот решил, что весна ранняя, отдохнуть захотелось. Лёг, расслабился, сердцебиение замедлил до полного нуля. Это, знаешь, полезно для организма. Медитация называется. Хочешь, научу?
Я тогда смотрю на него, а потом на мужиков, которые уже начали потихоньку возвращаться. Я говорю:
— Павел Иванович, ты сейчас тут всем устроил цирк. У нас похороны, поминки, гроб, венки. Куда нам теперь всё это девать?
А он смотрит на гроб, на венки, потом говорит:
— Ну, гроб можно в сарай сложить, на дрова распилить. А поминки... А поминки мы проведём, но не по поводу моей смерти, а по поводу моего второго рождения. Я, считай, заново родился. В честь этого положено выпить! Так что давайте-ка, ребята, несите столы на улицу, я сейчас свою самогоночку открою, которую припас на день рождения. Он у меня, кстати, через неделю.
Представляете? Он сел, встал, размял ноги (не без труда, но встал), и пошёл в чулан за самогоном. А народ стоял, разинув рты, и не знал, смеяться им или плакать. Мы с мужиками потом, конечно, всё это дело обмыли. Поминки превратились в праздник. Гроб разобрали на дрова, венки сожгли. А дед Павел сидел во главе стола, как именинник, и рассказывал всем, как он умеет останавливать своё сердце. Говорил:
— Вот вы смеётесь, а это великое дело, ребята. Если бы не моя "спячка", я бы уже сто раз помер. А так — я бессмертный, можно сказать.
Я, честно говоря, после этого случая перестала верить в свою непогрешимость. Теперь, когда я кого-то осматриваю, я трижды проверяю пульс, даже если человек лежит с закрытыми глазами и не дышит. Потому что мало ли — вдруг это не смерть, а опять какая-нибудь дедова медитация.
Прожил после этого дед Павел ещё два года. И умер уже по-настоящему. Тихо, во сне. И на этот раз я уже точно убедилась, что он не дышит. Но когда мы его хоронили, я всё равно боялась, что он опять чихнёт в гробу. Весь этот год, пока он был жив, я его называла "воскресшим". А он улыбался, хитро подмигивал.
И вот, мои хорошие, когда я рассказываю эту историю, я думаю о том, что жизнь — она удивительная. Никогда нельзя быть ни в чём уверенным до конца. Даже когда кажется, что всё кончено, может случиться чудо. Или, как в случае с Павлом Петровичем, не чудо, а просто талант — останавливать своё сердце, чтобы всех разыграть. Я до сих пор не знаю, то ли он на самом деле умел так делать, то ли я тогда, в тот день, ошибочно приняла глубокий сон за смерть. Но после этого случая я стала добрее.
Если вас тронула прочитанная история, приглашаю заглядывать сюда почаще и оформить подписку на мой канал. Вместе мы сможем окунуться в воспоминания, прослезиться и от всего сердца порадоваться простым радостям жизни. Ваша каждая новая подписка для меня – это как глоток согревающего чая в морозный зимний вечер. С нетерпением жду новой встречи.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, комментарий и подписку.
И особая благодарность всем тем Людям с большой буквы, кто отправляет мне донаты, Вы самые лучшие люди!
Всех целую, мои хорошие. Ваша Клавдия Петровна. Пойду чайку поставлю, а то у меня от воспоминаний горло пересохло.